Феномен 404
Шрифт:
«Думаю, это просто высококачественная документалистика. Пока они дают объективный материал, видео с привязкой к местности без каких либо подтасовок и передёргиваний – их можно воспринимать, как источник».
«И этот источник пугает! У нас есть большое количество озабоченных правозащитников…»
«Озабоченных всегда и везде хватало, – снова перебивает гость. – Всем, кто волнуется, советую прислушаться к последнему обращению Патриарха. Он назвал это технологией, благословлённой Господом. Если этот авторитет не достаточен, то я уж не знаю…»
* * *
Они все боятся меня. И чужие, и свои. В основном, конечно, чужие. Но и свои тоже. С момента, когда увидят, как я воюю. Но до этого они спокойны. Всё устроено несложно. Чаще всего меня вводят в состав подразделения в рамках пополнения или в ходе ротации. Когда лежишь в наспех оборудованной казарме, или ешь вместе со всеми в столовой, или трясёшься в кузове «Урала», не трудно незаметно сойти за молчуна или контуженого. Желающие поболтать легко находят себе собеседников и без меня. Ровные ряды одинаково скрюченных фигур в единообразных зелёных касках. Глядя со стороны, можно решить, что различий нет. Но я из другого теста… Главное – дождаться прибытия на фронт. Скоро. Уже скоро…
За быстро приближающимся гулом следует удар. Тяжёлая машина вздрагивает, заваливается на бок. Кабину разворачивает взрывом. Примерно треть ребят в кузове убивает на месте. Те, кто уцелел, пытаются вытянуть раненых. Меня тоже посекло осколками, кто-то хватает меня. Я машу рукой, отпихиваю – «Сам справлюсь» – выдергиваю железку, застрявшую в ноге. Деление уже запустилось. Клетки начинают латать прореху в теле. Я выбираюсь из накренившегося кузова. Замечаю на обочине зеленоглазого парня, который часов 16 назад уплетал перловку с тушёнкой и просил меня передать соль. Теперь он валяется на земле с выпущенными кишками. Кто-то достал его вместе с ранеными, но тут уже ничего не сделаешь… Я смотрю на него с сожалением. Ризома во мне тоже сожалеет, но по-своему – пропадёт столько бесхозного белка. Но я останавливаю её – «Своих мы не едим» – хотя понимаю, что это совершенно глупая условность. Одна из многих условностей, за которые я держусь в попытке остаться человеком.
Метрах в двадцати ложится снаряд. Сослуживцы отходят под прикрытие деревьев, принимаются окапываться. Первый прилёт был пристрелочным. Сейчас представление продолжится. Я смотрю на запад, откуда уже доносятся хлопки отлётов, и иду туда прямиком через поле. Один. Сзади орут, но не останавливают. Вероятно, решают, что я помешался. Ну, и хорошо – размышляю я. Не будут крутиться под ногами. Часа через полтора я дойду до противника, и с батареей из «трёх топоров» будет всё кончено. К этому времени к нашим, дай бог, подоспеет и эвакуационный транспорт. Какой бог? Я невольно улыбаюсь. Я же здесь один.
* * *
«Мне не нравится концепция бога, пребывающего где-то там. Бога во вне…– разглагольствует Валерий Семёнович. – Как можно влиять на что-то, тем более творить, обходясь без постоянного контакта с предметом творчества. Это роль зрителя, пассивного наблюдателя, в лучшем случае исследователя, но не творца. Нет. Настоящий бог может находиться только внутри».
Я со стоном чуть поворачиваюсь на кушетке. Доктор заботливо кладёт мне руку на плечо. Тихонько похлопывает. Смотрит на часы.
«Знаю. Больно. Ничего, уже скоро станет легче. Постарайтесь уснуть…»
Он начинает рассказывать о клеточной культуре HELA. Линия бессмертных клеток, которая была выделена в 51-м году из раковой опухоли шейки матки женщины по имени Генриетта Лакс. Забавно, что сама пациентка давно сгнила в могиле, но клетки, содержащие её ДНК, продолжают жить в тысячах лабораторий по всему миру. Они уже не похожи на человека. По сути это просто биомасса. Кучка одноклеточных организмов. Даже их хромосомы разорваны на отдельные куски. И, тем не менее, любой анализ генома уверенно определит – это человек. Человек, который что-то понял в этой жизни и, перешагнув предел Хейфлика, теперь просто живёт… Возможно, эволюция обладает своими собственными циклами, порождая из одноклеточных организмов – многоклеточные, а потом наоборот.
«А вот ещё интересная история, – не унимается Валерий Семёнович. – Зная, что раковые клетки – это перерождение клеток здоровых, логично было бы предположить, что чем больше клеток в организме, тем выше шанс заболеть раком. Однако мы болеем раком не чаще мышей, а китообразные ещё реже. Глупо было бы предположить, что наша или китовья ДНК менее чувствительна к мутациям, чем мышиная, ведь все мы млекопитающие. Это так называемый парадокс Пето. Есть несколько версий, почему так происходит. Хотите знать мою?»
Я не хочу, но киваю. Кажется, чем быстрее он закончит и уйдёт, тем быстрее я сдохну. Или, по крайней мере, сделаю это в тишине.
«Развиваясь, раковая опухоль вынуждена встраиваться в организм. Формировать свои ткани, пронизывать себя кровеносными сосудами для питания. Это вынужденная созидательная активность. Но, естественно, внутри находятся такие раковые клетки, которые не хотят в этом участвовать. Супер-паразиты. Настоящие дармоеды. Они экономят свои силы, занимаются только собственным делением и получают эволюционное преимущество над остальной опухолью. И в итоге сжирают её. Рак внутри рака. Представляете?»
Я снова понимающе киваю. Чёрт! Почему просто не дать мне умереть? Проклятые уколы… Кажется, что под мою кожу запустили червей. Но доктор вроде бы даже рад этому. Смотрит на меня и светится радостью. Как же он органичен в своём безумии…
Словно только что спустился с горы, поговорив с горящим кустом, и теперь готов поведать всем абсолютную истину. Ну, давай! Выдай!
«А что если в раке – и скрыт настоящий бог?». Приехали… «Это квинтэссенция механизмов редупликации. Альфа и Омега биологической жизни. Вот что породило всех тварей. Трансформировало биосферу, сотворив привычные нам небо и землю. С самого рождения оно сидит в каждом из нас: карает мучительной смертью или дарует жизнь вечную…»
Слова Валерия Семёновича становятся тише, удаляются, уносятся куда-то во тьму. Или это я лечу к свету.
* * *
Я открываю глаза и вижу вокруг знакомый отсек «Ми-8». Это же надо так устать, чтобы прикимарить, сидя в вертушке. Нужно срочно брать отпуск. Пилот каким-то шестым чувством ощущает, что я проснулся. Оборачивается.
«Скоро будем над точкой. Готов?»
Я молча киваю. Он выглядит, как обычный бравый вояка. Один из тех светлых парней, которые гибнут в этой мясорубке. Но по шеврону с микроскопом и надписи «Пресса» на спине для меня очевидно – это сотрудник Холдинга.