Чтение онлайн

Воображение у Орфея Завьялова было не просто ярким, а могучим. Положим, стоило ему представить, что он ест пирожное, как мгновенно появлялось ощущение сладости во рту и легкой сытости. В этом чудесном воображении и крылась его беда, так как, что-либо представляя, он тем самым как бы приобретал желаемое и терял всякую волю достичь этого наяву.

Марина догадывалась об удивительном свойстве супруга и с рассеянной грустью слушала его болтовню о даче и машине, думая о том, что бы такое сварганить завтра на утро и как бы не забыть отнести а химчистку костюм Орфея.

Так бежали неделя за неделей. Сочинение песни и оперетты откладывалось со дня на день, и червячок неудовлетворенности все подтачивал душевное здоровье Завьялова. Мечтания его тускнели, отцветали и обретали окраску злобности.

– Ясное дело, не подмажешь, не поедешь, - все чаще и чаще повторял он.

– Но ведь ты еще ничего не написал, - говорила Марина.

– А зачем? Все равно без толку. Взгляни, какие бездари процветают! Разве тут пробьешься?

– А ты попробуй.

– Стоит ли зря силы тратить?

Потом все-таки решил - стоит.

– Я понял, в чем дело, - сказал он однажды Марине.
– У меня нет судьбы. Яркой, значительной. Говорят, что первую песню сочинил охотник, который ничего не убил. Мне бы хоть немного пострадать. Давай на время расстанемся.

Марина обиженно пожала плечами, вздохнула и согласилась.

Орфей укатил к родной тетке в Краснодар. Но вскоре понял свою ошибку нужно было ехать в какой-нибудь промышленный центр, а не в этот, цветущий девушками. Словом, страдания не удались, и он вернулся к Марине и крючкоруким баянистам.

И вот как-то жизненная плоскость Завьялова накренилась так круто, что он стремительно полетел вниз. Началось это в тот вечер, когда он, усталый и удрученный очередным сражением со своими учениками, возвращался домой. В ушах его уныло и навязчиво звучал бетховенский "Сурок", эта наивная классика, которой баянисты ежедневно изводили его, когда на углу у "черной аптеки" его цепко ухватили за плечи. Орфей обернулся. Кудлатая, как у цыгана, голова, смуглое лицо с блестящими белками глаз обрадовали его несказанно. Генка Туркалов, бывший одноклассник Завьялова, с которым они не виделись с выпускного вечера, крепко держал его медвежьим обхватом рук и щерился белозубой улыбкой. И от этой улыбки на Орфея повеяло минувшим детством, мальчишеским озорством, будто чья-то добрая, всемогущая рука взяла за ворот, изъяла из озабоченной взрослости и забросила назад, в школьные времена.

– Генка, черт!
– они обнялись.

Туркалов прибыл в их школу из Балаклавы, где-то в середине седьмого класса, называл себя потомком листригонов и одновременно уверял, что в нем течет кровь древних греков и генуэзцев. Позже Завьялов понял, что значение слова "листригоны" было для Генки туманным, иначе он не причислил бы себя к родственникам кровопийц, напугавших Одиссея в Балаклавской бухте. В той самой бухте, где, как рассказывал Туркалов, затонул английский корабль "Черный принц" с миллионами золотых монет на борту. Делая таинственные глаза, Генка уверял, что не раз спускался с маской на дно бухты и поднял оттуда десять котелков монет. На вопрос - где его богатство?
– Генка отвечал, что спрятал его в скалах. Но поскольку миллионерам у нас не место, он по исполнении шестнадцати лет отдаст свой клад на строительство крымского университета, в надежде, что за эту щедрость его без конкурса примут на факультет кибернетики.

Все это вмиг всплыло в памяти Завьялова, когда он увидел перед собой смуглое лицо Туркалова.

– Ну и как же клад с "Черного принца"? Университет? факультет кибернетики? Не на твои ли средства наш пединститут сделали университетом? И какое в нем место отвели тебе? Может, я обнимаюсь с доктором кибернетических наук?

Туркалов сильно хлопнул друга ниже спины и схватил под руку:

– Прошвырнемся.

Давно утраченное чувство беззаботности нахлынуло на Орфея. Только сейчас он заметил, что весна уже в самом разгаре, бешено цветет акация и пестрая, нарядная толпа молодежи фланирует по Пушкинской, как и десять лет назад. У "черной аптеки", давно перекрашенной в неопределенный цвет, стояла группа местных хиппи с девицей богатырского роста в джинсах с широким поясом и алой вельветовой курточке. В сторону театра спешили девушки в целомудренных макси-юбках девятнадцатого столетия и с современным блеском в глазах. А напротив цирка, у стендов с областной газетой, дежурило стихийное сборище футбольно-хоккейных болельщиков.

– Так что, может, в "Асторию"?
– Орфей неуверенно взглянул на Генку.

– Видишь ли, пустил-таки миллиончик на государственные нужды.

Они переглянулись, рассмеялись и пошли к буфетной стойке выпить по стакану сухого. Потом Завьялов нашарил в брючном кармане мятую трешку, вспомнил, что Марина просила в обеденный перерыв купить в гастрономе курицу и досадливо крякнул. Впрочем, тут же обрадовался.

– Мелочь есть? Прихватим бутылочку и поехали ко мне, познакомлю с женой, ребятишками.

Но Туркалов предложил провести время на воздухе.

В Пионерском сквере, куда они забрели, на скамейках чинно сидели пожилые пары. Сквер давно надо было переименовать, потому что здесь находилось известное место отдыха пенсионеров. Именно тут между старыми гражданами города происходили романтические знакомства, которые нередко кончались свадьбами. Словом, это был парк последних надежд.

Друзья нашли в зарослях сирени уютную скамейку, откупорили бутылку и, поочередно прикладываясь к ней и посмеиваясь над такой некрасивой, несолидной выпивкой, ввели друг друга в курс событий за минувшее время. Туркалов оказался еще неженатым и зачем-то окончившим институт мелиорации. Честно отработав диплом где-то в Средней Азии, он теперь скитался по Симферополю в поисках применения своих мелиоративных знаний в условиях города. Орфей очень удивился шутке, какую сыграла над Туркаловым жизнь, а тот в свою очередь был изумлен, не найдя перед собой лауреата конкурса имени Чайковского.

– А помнишь Зойку Широкову из десятого "Б", что пела на всех регистрах, как Има Сумак? Представь, окончила биологический МГУ, вышла замуж за дипломата и сейчас живет где-то в Европе, - сообщил Орфей.
– Надо же, как повезло! А ведь была не ахти что за кадр.

– А я на днях встретил Витьку Петровского. Вот у кого поселилась госпожа удача! Но тут папочка пробил. Где бы ты думал наш Петровский?

– Да-да, слышал. В Новосибирском академгородке. Он что, уже академик? весело подмигнул Завьялов и почувствовал, как ноги его отрываются от земли, а по телу расплескивается огонь.

– Рановато ему в академики, пусть поишачит еще лет двадцать. Эх, Орфей, Орфей, и угораздило твою мамашу тебе на лоб такую марку приклеить!

– А что, я своим именем доволен, - обиделся Завьялов.
– Не штампованное. А вообще... Вот хорошая у меня и жена и детишки, а все-таки жизнь - скотина.

– Да, надула нас, хулиганка.

– С каждым днем лопается пузырик за пузыриком, - Завьялов всхлипнул. Выпитые на пустой желудок вино и водка дали какую-то жутчайшую смесь, и она подействовала самым нехорошим образом.