Чтение онлайн

— Погоди! А на каком это ты с ним наречии?..

— На английском.

— Так твой Молчок — кто? Шпион?!

Тришка вздохнул — теперь он уже вообще ничего не понимал.

— Трифон Орентьевич! — воззвал к нему тепличный. — Так ты — кто? Кому служишь?!

— Известно кому служу, — буркнул Тришка. — Инспекторы мы…

— Инспекторы! Кому же ты, лягушка тебя забодай, продался? — проникновенно заговорил Корней Третьякович. — Я думал — ты и впрямь инспектор по жалобам от населения! А ты? Потом думал — следователь по особо опасным! А ты? И что же выясняется? Ну нет! Долго я молчал, а теперь все выскажу!

— Опомнись, Корней Третьякович, — попросил Тришка. — И так башка от мыслей трещит, а тут ты еще со своими дуростями.

— Не отдам Молчка! — вдруг заявил тепличный. — Пошел прочь отсюда! Не отдам — и точка.

— Да тебе-то он на кой сдался? — удивился Тришка.

— Пошел! Кыш!

Подхватив с утоптанной земли железку, Корней Третьякович погнал Тришку по сараю. Но Тришка оказался проворнее тепличного — шмыгнул так и сяк, запутал след, а потом возьми да и подкрадись обратно к желтой иномарке.

И услышал он там такую речь.

— Мистер! Сэр! Как вас там! Выйдите, покажитесь! Дело у меня к вам! Тут демократию гнобят и уже вконец загнобили! Могу жалобу в письменном виде передать! Там все подробно про Елпидифорку, Ефимку, Игнашку, Никодимку, Маркушку, Тимошку и еще домовиху Анисью Гордеевну будет изложено! По-английски я не умею, ну да у вас переведут! И пусть ваши демократы нашим демократам по шее-то надают!

Для пущей доходчивости Корней Третьякович еще стучал по дверце иномарки жестким от черной работы кулаком.

— Опомнись, дядя! — воскликнул, выходя из укрытия, Тришка. — Кому там в Америке твоя жалоба нужна? У них своих забот хватает.

И на всякий случай обратился еще и к незримому ругателю:

— Донт лисн ту хим, хи из э фул!

В ответ из машинных недр раздался громкий хохот.

— Ну наконец-то! — обрадовался Тришка. — Эй! Сэр! Кам хиэ!

В ответ была длинная и очень быстрая фраза, в которой Тришка ни черта не разобрал. Но признаваться в этом тепличному не пожелал.

Вдруг дверца приоткрылась. Оттуда протянулась рука. Тришка, не будь дурак, за эту руку ухватился и был втянут внутрь, успев крепко лягнуть дурака Корнея Третьяковича, вздумавшего было его за ноги обратно вытаскивать.

Дверца захлопнулась.

Тришка утвердился на ногах и наконец-то увидел своего Молчка.

Когда живешь на книжных полках и постигаешь мир по разнообразным черненьким значкам на белой бумаге, этот мир получается, как правило, лишенным цвета, запаха, а также многих важных деталей. Следует также учесть, что в библиотеке, присматривать за которой определили Тришку, были книги в основном научные. И он какие-то вещи знал неплохо, на иные набрел случайно, а прочих и вовсе не ведал.

Так, он вычитал в словаре, что английских и, видимо, американских домовых называют брауни и сделал разумный вывод — мастью они все коричневатые. Но прочие подробности их жизни оставались покрыты мраком.

А между тем, прибыв в Америку, он тут же и обнаружил бы, что не только между городскими и сельскими брауни имеется противостояние, но и внутри каждого клана — свои давние склоки, и есть такие ответвления у старинных почтенных родов, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И влип бы в местные разборки куда хуже, чем сейчас — тут он все-таки был пока среди своих, и даже врун Никишка воспринимался как свой, и даже кляузник Корней Третьякович.

Тот, кто стоял сейчас перед Тришкой, был откровенно чужой, хотя и держал улыбку от уха до уха. Его нездешнее происхождение чудилось Тришке решительно во всем. Во-первых — оно явственно проступало в зеленых штанах. Уважающий себя домовой яркого не носит — он должен быть неприметен, и даже домовихи наряжаются только в домашней обстановке, за ванной или на антресолях. Во-вторых, ступни оказались подозрительно похожими на утиные, под хилой шерсткой — перепончатыми. В-третьих, рожа. Рот на ней был знатный, зато носа — почти никакого.

— Хай! — сказал этот чужак и потряс в воздухе мохнатым кулаком.

— Хай! — ответил Тришка. — Ай эм Трифон Орентьевич. Вотс йор нэйм?

— Олд Расти!

И начался довольно странный разговор. Незнакомец частил и трещал, Тришка понимал даже не с пятого на десятое, а с десятого на двадцатое. Как воспитанный домовой, он хотел прежде всего определиться насчет рода-племени, но Олд Расти долбил лишь одно «бизнес-бизнес-бизнес». И до того допек Тришку, что тот решил убираться подобру-поздорову. В Молчки этот тип не годился — молчанием тут и не пахло.

— Гуд бай, дарлинг! — выбрав подходящий, как ему показалось, момент, выкрикнул Тришка и кинулся наутек. Олд Расти что-то завопил вслед, но Тришка уже выметнулся из желтой иномарки.

— Ну? Как? Будем брать? — зашипел из-за тракторного колеса Корней Третьякович. Он, видать, уже забыл, что сгоряча и Тришку посчитал шпионом.

— Не сейчас, — ответил Тришка и крепко задумался.

Он пытался понять, какой у этого брауни может быть бизнес в деревенском сарае.

Это слово в его понятии означало прежде всего торговлю. У хозяина бизнеса не было, у хозяйки был, у хозяйских детей недавно завелся свой. С бизнесом владельцев «Марокко» дело было темное — домовые не пришли к единому мнению. Одни считали, что там продается втихомолку дурь, и с того много народу кормится — кстати говоря, это было чистой правдой. Другие полагали, что основной упор делается на алкоголь. Третьи даже до такой теории возвысились, что «Марокко» торгует производимым в нем шумом. Тришка сделал вывод, что бизнес возможен только там, где много народу. Что мог продавать или же покупать Олд Расти — было пока уму непостижимо.

— Так он шпион или не шпион? — допытывался тепличный.

— Шпион, но жалоб не принимает.

— Это почему же?

— Не велено.

— А-а… А будет?

— Когда велят.

Тепличный еще чего-то хотел узнать, но замер с открытым ртом.

— Аниська… — прошептал он. — Во, гляди… А мешать не моги…

Домовиха Анисья Гордеевна, озираясь, спешила с узелком к желтой иномарке.

Вообще домовые к женам и дочкам строги, требуют порядка. Но есть одна область, куда они носу не суют. Эта область именуется «жалость». Если домовихе взбрело на ум кого-то пожалеть и оказать ему покровительство, мужья и сыновья даже не ворчат — молча терпят. Такое ее право.