Чтение онлайн

«Жениться».

Отец, пораженный, обернулся.

«Как? Что? Что ты сказал?»

«Жениться».

«Жениться? Так ты... так ты влюблен, скотина?»

«Так точно, господин барон».

Отец расхохотался так неудержимо, что мать моя спросила из соседней комнаты:

«Что с тобой, Гонтран?»

Он ответил:

«Поди сюда, Катрин!»

И, когда мать вошла, он рассказал ей, вытирая слезы, выступившие на глазах от смеха, что дуралей-слуга болен просто-напросто любовью.

Но маму это не рассмешило, а тронуло.

«Кого же ты так полюбил, мой милый?»

Он ответил не колеблясь:

«Луизу, госпожа баронесса».

Мама сказала с некоторой торжественностью:

«Мы постараемся устроить все к лучшему».

Она позвала и расспросила Луизу. Та ответила, что хорошо знает о чувствах Жана, что Жан несколько раз признавался ей в любви, но она не хочет выходить за него замуж. Она отказалась объяснить, почему.

Целых два месяца папа и мама уговаривали девушку выйти за Жана. Она уверяла, что не любит никого другого, и не могла привести никакой серьезной причины своего отказа. В конце концов папа победил ее сопротивление крупным денежным подарком, и их поселили на этой самой ферме. Они покинули наш дом, и я не видел их в течение трех лет.

Через три года я узнал, что Луиза умерла от болезни легких. А потом умерли мои родители, и я еще года два не видал Жана.

Как-то осенью, в конце октября, мне пришла мысль поохотиться в этом имении, где он заботливо поддерживал порядок и где, по его словам, было много дичи.

Итак, в один дождливый вечер я приехал сюда. Меня поразило, что бывший ординарец моего отца совершенно поседел, хотя ему было не больше сорока шести лет.

Я усадил его с собой обедать за этот самый стол. Шел проливной дождь. Слышно было, как капли стучали по крыше, стенам и стеклам, как струились потоки во дворе и моя собака выла в хлеву, совсем как наши сейчас.

После того как служанка ушла спать, Жан вдруг сказал:

«Господин барон...»

«Что, дядюшка Жан?»

«Надо бы кое-что вам сказать...»

«Говори, старина».

«Это... это не дает мне покоя».

«Так говори же!»

«Помните Луизу, мою жену?»

«Конечно, помню»

«Так вот, она поручила мне сказать вам кое-что...»

«Что же?»

«Это... это... это как бы исповедь».

«А!.. Что же?»

«Мне... мне... не хотелось бы говорить вам это... Но все-таки... это нужно... Нужно... Ну вот... Она не от чахотки померла... это... это с горя... Вот как дело было.

С тех пор как мы приехали сюда, она стала худеть, изменилась вся... да так, что через полгода ее и узнать нельзя было, господин барон... Вроде как я до свадьбы, только причина-то была другая, совсем другая.

Привез я доктора, и он сказал, что у нее болезнь печени, апа... апатия, что ли [1] . Накупил я тогда лекарств больше чем на триста франков. Но она не хотела их принимать, ни за что не хотела.

«Не стоит, — говорит, — бедный мой Жан. Ни к чему это!»

Но я видел, что у нее что-то болит... что внутри у нее неладно. И потом, один раз я застал ее в слезах... я уж не знал, что и делать. Я ей и чепчики покупал, и платья, и помаду для волос, и сережки. Ничего не помогало. И понял я, что она скоро умрет.

Как-то в конце ноября, — снег тогда валил, и она весь день не вставала с постели, — вечером она велит мне сходить за кюре. Я пошел.

Когда кюре явился, она сказала:

«Жан, я должна сделать тебе признание, так надо. Слушай, Жан. Я никогда, никогда тебя не обманывала!.. Ни до свадьбы, ни после. Господин кюре подтвердит это, он знает, что у меня на душе. Так вот, слушай, Жан: я умираю потому, что не могу утешиться, уехав из замка... потому что я слишком... слишком привязалась к господину барону Рене. Привязалась, пойми, только привязалась. Это меня и в могилу сводит. Когда я поняла, что больше не увижу его, я почувствовала, что умру. Если бы я хоть могла его видеть, я бы осталась жива... Только бы видеть, больше ничего. Я хочу, чтобы ты сказал ему это как-нибудь потом, когда меня уже не будет. Скажи ему это... Поклянись... поклянись, Жан, перед господином кюре. Это для меня утешение — знать, что ему когда-нибудь скажут, отчего я умерла... вот... Поклянись же!»

Я обещал, господин барон... И вот сдержал слово, как честный человек».

Он умолк, глядя мне в глаза.

Боже мой! Вы не представляете себе, дружище, до чего взволновал меня рассказ этого бедняги, жену которого я убил, не подозревая того... Как я расстроился, слушая его здесь, в этой кухне, дождливой ночью...

Я бормотал:

«Бедный Жан! Бедный Жан!»

Он сказал:

«Вот и все, господин барон... Я ничего не мог сделать... Да и вы тоже... А ее уж нет...»

Я взял его за руки и заплакал.

Он спросил:

«Хотите взглянуть на ее могилку?»

Я кивнул головой не в силах говорить.

Он поднялся, зажег фонарь, и мы пошли под дождем, косые струи которого, быстрые, как стрелы, мелькали на свету.

Жан открыл калитку, и я увидел деревянные почерневшие кресты.

Он остановился перед мраморной плитой, сказав: «Вот здесь» — и поставив на нее фонарь, чтобы я мог прочесть надпись:

Мы оба стояли на коленях в грязи. При свете фонаря я видел, как струи дождя ударялись о белый мрамор, отскакивали, разбиваясь в водяную пыль, и стекали с краев камня, непроницаемого и холодного. И я думал о сердце умершей. О, бедное сердце!.. бедное сердце!..

С тех пор я ежегодно приезжаю сюда. Не знаю, почему, но я чувствую себя неловко, точно я виноват перед этим человеком, а он всегда глядит на меня так, словно прощает меня.