Чтение онлайн

А где-то далеко, за пределами огней, софитов и рёва толпы, этот самый фигляр шёл по своим делам.

ДЫХАНИЕ ДРАКОНА И ТЕНИ ПРОШЛОГО

Патриарх клана, старый Пак Гён-хо, сидел в своём кабинете, в кресле, которое помнило десятки лет его размышлений и решений. Давно село солнце, и густая вечерняя тьма за панорамными окнами его особняка в Ханнам-доне билась с холодными вспышками автомобильных фар и ядовитым неоном рекламных вывесок — вечным, беспокойным пульсом Сеула.

Его руки, покрытые тонкой паутиной морщин и выпуклыми венами, медленно крутили в пальцах не курительную трубку, а легендарную. Ту самую. «Дыхание Дракона». Пальцы, чуткие, несмотря на возраст, скользили по тёплому дереву, ощупывая каждый миллиметр тончайшей инкрустации — два дракона, воплощение противоборствующих сил, сплелись в нескончаемой схватке, обвивая ствол — ось мира, что удерживала их в вечном равновесии. Находили едва заметную, микроскопическую трещину у основания чаши, выточенной из морской пенки, почерневшей от времени и многих прикосновений.

«Трубка легендарного Ли Сунсина… — мысль, как раскалённая игла, пронзала его разум в который уже раз. — Откуда она у мальчишки? У этого… сироты из Пусана?»

Слова внучки, Со-юн, звучали в его голове навязчивым, тревожным рефреном весь вечер: «Харабоджи, а кто он? Кто такой Ин-хо на самом деле?»

А ведь он, старый дурак, опытный, видавший виды волк, должен был понять. Должен был почуять сразу, как только тот переступил порог его дома. Не в одежде, не в манерах — в глазах. В этой странной, спокойной уверенности, не по годам. В этих двух разноцветных окнах в душу, в которых читалась не детская непосредственность, а глубина памяти предков.

Мысли старика, подгоняемые тревогой и запахом трубочного табака, унеслись прочь от роскоши кабинета. Далеко-далеко, в туманные и голодные годы его собственной юности. В военное лихолетье, когда страну разрывали на части, а люди бедствовали, выживая как могли.

Он вспомнил дом своего отца, скромного служащего, ответственного за одно из хранилищ Национального музея. Хаос царил повсюду.

И в один из таких тревожных вечеров к ним заявилась знатная дама.

Она вошла без стука, но с таким неоспоримым, ледяным достоинством, что воздух в комнате словно застыл. По виду — кореянка, безупречные черты, высокие скулы. Но речь… речь была с лёгким, неуловимым акцентом, который не принадлежал ни одному из местных диалектов. Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень, обладая невероятным весом. При общении с ней любой, даже самый уверенный человек, невольно робел, чувствуя себя песчинкой перед скалой.

Молодой Гён-хо, тогда ещё подросток, прижавшийся в углу, запомнил её навсегда. И запомнил то, что она говорила его отцу, глядя на того таким взглядом, что тот лишь молча склонил голову, приняв тяжесть этой встречи.

Дама посетовала на плохие времена. На то, что не все государственные учреждения должным образом исполняют свой долг, и не на всех служащих можно положиться в это смутное время. Голос её был ровным, но в каждой фразе слышалось презрение к хаосу и твёрдая, несгибаемая воля.

Она расспросила, как хранятся исторические документы и артефакты в Национальном музее сейчас, в условиях войны и неразберихи. Внимательно, не перебивая, слушала скупые, честные ответы отца Гён-хо, который отвечал, стиснув зубы, чувствуя на себе тяжесть этого необычного экзамена.

В какой-то момент она перешла к сути, опустив голос почти до шёпота, отчего слова звучали ещё весомее.

— Мне нужно, чтобы вы оказали услугу. Лично мне и всей Корее. Нужно найти в хранилище под вашим началом один конкретный исторический документ. Свиток. Очень старый.

Отец остолбенел. Его лицо побелело.

— И что… я должен с ним сделать? Украсть? Передать… иностранным коллекционерам? — в его голосе прозвучало отвращение.

— О, нет-нет, как вы могли подумать, — она качнула головой, и в её движении была холодная грация. — Ни в коем случае. Вы не должны даже упоминать о том, что знаете о его существовании. Никогда и никому.

— Тогда я не понимаю, что вы от меня хотите, — сбивчиво проговорил отец.

— Нужно, чтобы ваша семья позаботилась о его сохранности. Обеспечила ему… неприкосновенность. Пока не наступят другие времена.

— То есть… выкрасть и спрятать у себя? — уточнил отец, всё ещё не веря своим ушам.

— Нет! — её голос прозвучал жёстко, со сталью, и её глаза, тёмные и пронзительные, блеснули в тусклом свете лампы. — Вам надлежит обеспечить наивысшую степень сохранности для этого культурного артефакта. Не «украсть». Взять под защиту. Когда в музее начнутся обыски, конфискации, пожары — а они начнутся, — этот свиток должен исчезнуть из хранилища. И появиться только тогда, когда его существование снова станет безопасным. Для него. И для тех, кто его хранит.

Отец молчал, думая. Она ждала, не торопя, но её молчание было тяжелее любых уговоров.

— Если это вскроется… — наконец выдавил он, — я потеряю не только работу. Потеряю репутацию. Подведу семью. Нас могут… — он не договорил, но все в комнате поняли.

— Не беспокойтесь на этот счёт, — отрезала она. Её тон был не утешительным, а констатирующим факт. — Как только свиток будет у вас, ни вам, ни вашей семье не придётся беспокоиться, где взять риса на обед. Ни сейчас, ни в будущем.

Отец посмотрел на неё, и в его глазах зажёгся слабый, испуганный, но жадный огонёк выживания.

— Хотелось бы конкретики, госпожа. — произнёс он, обретая какую-то внутреннюю, отчаянную уверенность. — Миска риса — хорошая метафора. Но не вознаграждение. И уж точно не гарантия.

Уголки губ знатной дамы дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Она медленно открыла небольшую кожаную папку, что лежала у неё на коленях, и извлекла оттуда несколько пожелтевших листов.

— Конечно. Вот документы. Право владения и управления рыболовецкой компанией «Daewon Fishing» в Пусане. Она небольшая, но у неё есть квоты, склады, две лодки. И главное — будущее. Она ваша. До тех пор, пока вы храните то, о чём я вас прошу. И пока ваша семья хранит молчание.