Чтение онлайн

Финт со всей силы пнул поверженного врага в пах и, пока тот стонал, по-быстрому обшарил его карманы на общую сумму в пятнадцать шиллингов, шесть пенсов и полпенни. Пнул его еще раз, для ровного счета. Стянул с него башмаки и сообщил:

– Да, мистер, я – тот самый парень-жох, который уделал тебя в грозовую ночь. Тот самый жох, что справился с Суини Тоддом, и знаешь что? При мне его бритва. И чую, в кармане ей спокойно не лежится. Скажи Ушлому Бобу, пусть приходит и сам задает мне свои вопросы, так-то! Я не убийца, но с убийцами я на короткой ноге, и если ты мне здесь еще попадешься или если я услышу, что ты снова полез с кулаками к даме, я ж из тебя душу вышибу и в лаванде зарою. Поплывешь вниз по Темзе без лодки, попомни мои слова.

Повсюду вокруг и сверху было слышно, как осторожно приоткрываются окна – осторожно, потому что, чего бы там ни произошло внизу на улице, может, вы на самом деле не хотите этого видеть, особенно если есть вероятность, что с вопросами придут пилеры. В трущобах необходимо развить в себе особый вид слепоты: чтоб включался и отключался по желанию.

Финт сложил ладони рупором и жизнерадостно завопил:

– Все в порядке, народ, это я, Финт, и какой-то пришлый тип, не из наших, он, представляете, об мою ногу споткнулся. – Про «пришлого» нужно было непременно ввернуть, чтобы все, кто слушал, убедились: здешние границы, уж какие ни есть – а прямо сейчас это по большей части грязь вперемешку с остатками недавних Онановых трапез, – под надежной защитой; и совсем не лишне напомнить всем и каждому, что защищает их Финт, славный старина Финт.

В сером сумраке раздались сонные аплодисменты – хлопали все, кроме мистера Слейда, шкипера баржи, который кротостью речей не славился – и, кроме того, на работу ему приходилось вставать ни свет ни заря. День у него явно не задался; глядя вниз, он рявкнул:

– Ок, а теперь сыпь отсюда, засранец, марш спать!

Финт предпочел проигнорировать приглашение сперва справить естественную нужду, а потом идти на покой; вместо того он отчасти отволок, отчасти перенес на себе негодяя за пределы своих границ, как велит закон улиц, затем еще десять минут убил на то, чтобы оттащить его подальше от доходного дома – на случай, если пилер затеет расследование. Наконец он прислонил тело к стене и прошептал:

– Свезло тебе, парень. И если я еще раз увижу в наших краях твою рожу, как говорят у нас в профессии, быть тебе и стрижену и бриту. Уяснил? Я так понимаю, это было «да».

Финт свистнул Онану – но сперва пес помочился гаду на ногу; Финт ничего подобного не планировал, но решил, что в создавшихся обстоятельствах это превосходный финал для сценария.

И тут… остался только Финт, и Финту показалось, что события вечера нуждаются в последнем завершающем штрихе, в последней мелкой мелочи, о которой парень-жох стал бы вспоминать с гордостью – и которая придала бы еще больше блеску его репутации. Пораскинув мозгами и позвенев в руке уворованными монетами, он зашагал обратно к своему кварталу, подошел к маленькой дверце и несколько раз постучал.

Спустя какое-то время наружу выглянула очень опасливая старушка в ночной рубашке и с превеликим подозрением спросила:

– Кто там? Денег в доме ни пенса, чтоб вы знали. – И тут же сменила тон: – Ох, да это ж юный Финт. Чтоб мне провалиться, я тебя только по зубам и узнала. В жизни ни у кого не видала таких белых.

К вящему удивлению старухи, Финт ответствовал:

– Да, это я, миссис Бичем, я знаю, что у вас в доме денег нет, так вот теперь есть. – И высыпал добычу в руки изумленной хозяйки.

На душе стало не то слово как приятно, а беззубая старуха прямо засияла в темноте:

– Благослови вас Бог, сэр, я ужо помолюсь за вас утром в церкви.

Финт несколько удивился; никто и никогда на его памяти не предлагал прочесть за него молитву. И мысль об этой молитве в зябкую ночь дарила приятное тепло. Сберегая его в груди, Финт повел Онана по длинной лестнице наверх, спать.

Соломон еще не ложился: ждал, пока вернется Финт. В числе восторженных зрителей его не было, поскольку ни одна из комнат мансарды на улицу не выходила. Все окна смотрели на какие-то склады; Соломон считал, что этот вид куда предпочтительнее, нежели все то, что можно ненароком увидеть на улице. Друзья обменялись в темноте лишь несколькими словами, Финт плюхнулся на тюфяк – и последняя свечка была погашена.

Свернувшись клубком под одеялом с осознанием плодотворно прожитого дня, Финт следил, как перед его внутренним взором неспешно проплывают мысли. Неудивительно, что мир вращается, – столько всяких перемен произошло! Давно ли он услышал крик и выпрыгнул из бурлящей канализации… сколько дней назад дело было? Он посчитал – три дня. Три дня! Похоже, мир движется слишком быстро, смеется над Финтом, дразнится – попробуй поймай! Ну так что ж, он кинется вдогонку и возьмет свое, и будь что будет. Завтра он идет на потрясающий ужин – туда, где наверняка будет Симплисити. По мере того как нарастала усталость, Финт убеждался: главное во всем этом – то, чем ты кажешься, и он учился производить впечатление. Казаться героем, казаться умницей, казаться достойным доверия. Похоже, ему удалось одурачить всех подряд, а что окончательно сбивало с толку – ведь и с ним самим та же история, что-то неодолимо толкает его вперед, как подспудный двигатель. И все еще осмысливая этот странный вывод, Финт заснул.

На следующий день швейцар, в чьи обязанности входит открывать двери банка «Куттс» перед клиентами, обнаружил перед собой престарелого еврейского джентльмена в поношенном габардиновом пальто и с меркантильным блеском в глазах. Наваждение прошествовало мимо в сопровождении юноши в костюме словно бы с чужого плеча и дурно пахнущей собаки. Прочие клиенты начали было роптать, зачем-де сюда бедняков пускают, но тут выяснилось – после того как все монеты достоинством выше шестипенсовика были должным образом ссыпаны в мешочки и все бумаги подписаны, – что у этих бедных людей очень много денег.

Забрав расписку в получении и новехонькую блестящую банковскую книжку, загадочные двое исчезли так же быстро, как и появились, и Красное море сомкнулось снова, и планеты доковыляли до своих законных орбит, и весело играли первенцы, и мир был в порядке. Кроме той его части, в которой находился один из старших компаньонов мистера Куттса, внезапно осознавший, что каким-то непостижимым образом согласился на процентную ставку, предлагаемую очень нечасто; впрочем, на тот момент он счел, что дешево отделался, убрав Соломона из здания, прежде чем тот повыгоняет меновщиков. Мысль, конечно, нелепая и совершенно необоснованная, но тем не менее из любых торгов Соломон неизменно выходил победителем, а прочие еще какое-то время не вполне понимали, на каком они свете.

Едва оказавшись на улице, Финт скрепя сердце напомнил Соломону, что ему надо заглянуть в редакцию журнала «Панч»: какой-то там художник должен нарисовать его портрет для обложки.

Мистер Тенниел, как выяснилось, был не намного старше Финта; его каштановые волосы отливали рыжиной. Финт уселся перед ним на стул, и, пока художник работал, они непринужденно болтали о том о сем. Оказалось, что позировать мистеру Тенниелу для портрета в три четверти совсем не сложно – это тебе не четвертование, заметил Соломон. По-видимому, это была шутка, но пояснять Соломон не стал.