Фонтан
Шрифт:
А Би думает: «Черт побери. Это реальный опыт, а не кино. Мы нажимали на спусковые крючки, бунтовали, протестовали и совершали акты гражданского неповиновения».
Ладно, ну, может, и не гражданского неповиновения. А если бы их поймали, то государственному защитнику, возможно, потребовалось бы отражать обвинения в:
1) посягательстве и нанесении побоев (из-за пейнтбольных маркеров приравненном к уголовному преступлению),
2) умышленном причинении морального вреда,
3) вандализме,
4) уничтожении частной собственности,
5) нарушении общественного порядка.
Но они получили реальный опыт. Это происходило не онлайн, они не охотились на ферме, где разводят специальных лосей с лучшими во всей стране рогами, не расстреливали их из оружия с дистанционным управлением с монитора, не читали «В разреженном воздухе» Кракауэра, лежа на ике-евском диване под экологически вредным кондиционером и укрывшись одеялом из гусиного пуха.
Би думает: «Не разглядел ли я мальчика в треснувших очках?»
Кувалда думает: «Я пила воду».
Они не выдавали себя за электронного аватара и не занимались киберсексом с другим аватаром из другого полушария. Не покупали точную копию футболки игрока «Чикаго Беарз» и не смотрели игру в помещении гольф-клуба. Не ездили на «хаммере» за продуктами. Не стали политически активными гражданами, пожертвовав через интернет пять долларов и ожидая перемен. Не изучали искусство Ли Бонтеку, Андре Гурски или Фрэнка Ллойда Райта по книжкам-панорамкам на кофейном столике. Не знакомились с книгами Томаса Пинчона по критическим статьям.
Би думает: «Кажется, он испугался». Кувалда думает: «Я пила воду».
Они не разрабатывали план жизни на полгода вперед. Не читали рецензии кинокритиков на цикл «Кремастер». Не заказывали «замороженные „Маргариты"» без соли. Не смотрели «Кольцо нибелунга» в кинотеатре. Не обещали, что будут молиться за больного родственника, не преклонив впоследствии колен и не поговорив с Господом. Не покупали на День благодарения готовый пирог. Не соста-ривали свои футболки «Си-би-джи-би»{48} наждачной бумагой. Не вели блогов о чужих блогах. Не крали номера у Билла Хикса{49}.
Би думает: «Пожалуйста, не бойся».
Кувалда думает: «Я пила воду».
Они не путешествовали по Европе и не знакомились с иностранной кухней по кабельному телевидению. Не рассуждали о том, что хорошо было бы когда-нибудь снять фильм, написать пьесу, исполнить песню, начать учиться игре на гитаре, живописи или скульптуре. Не жалели, что засиживались допоздна, мастеря картонные гранаты с парашютиками из папиросной бумаги и с помощью шприца, одолженного у друга-наркомана, заряжая пейнтбольные маркеры шарами с краской. Не жалели, что атаковали халтурщика Росса Робардса, когда он в переполненном торговом центре улыбался и писал по памяти картину, которую копировал в течение двадцати семи лет, которую нашел однажды на своем столе, которая была нарисована потенциальным стажером, который через несколько часов ушел, так и не назвав своего имени.
Би думает: «Я так и не перешел через ручей».
Кувалда думает: «Я пила воду».
Зато они, самолично при сем присутствуя, сделали это.
И, не имея военной подготовки, орали и вопили на весь проход, словно футбольные хулиганы.
— Смываемся на такси, — говорит Кувалда. Дреды на ее парике подскакивают.
Там были фотографы. И будут фотографии. А главное, зеваки — им перепало самое лучшее, что только может быть: история.
Кувалда стаскивает маску и сверкает искусственными металлическими зубами — накладками, приобретенными специально для сегодняшнего диверсионного рейда в память о прежней себе. Они сияют в свете уличных фонарей, как сапфиры, о которых Кувалда некогда мечтала.
— Кровавый расстрел, — смеется она.
— Смерть халтурщику, — подхватывает Би.
— Измазали мазилу, — говорит Кувалда, отхаркивая прозрачную слюну.
Они хохочут над каламбуром, рожденным адреналином и приватностью. Две фигуры устремляются по мрачному проулку к пустынным улицам города, который, как известно, пожирает своих детей. Теперь надо поймать такси, вернуться в «Арт-Бар» и смотреть новости.
Би гадает, не мелькнет ли в репортажах парень в треснувших очках.
Он поскальзывается на чем-то, лежащем в луже. На чем-то скользком. Как будто наступает босой ногой на поросший водорослями камень в ручье у водопада Тернер. Ведь именно так он представляет ощущение, которое испытал бы, хвати у него смелости спуститься с крутого склона. Спуститься, удачно рассчитать прыжок и пересечь ручей. Но этого ощущения он так и не испытает. Вращая руками, словно ветряная мельница, Би резко подается вперед, перегнувшись, словно бегун, стремящийся к финишной черте под топот за спиной. И нажимает на спусковой крючок пейнтбольного маркера.
Всего один раз.
Шар с красным кармином попадает Кувалде в голову над правым виском. И лопается, обрызгивая всклокоченный парик.
— Вот дерьмо, Би! — восклицает Кувалда. И падает на землю.
Би восстанавливает равновесие после несостоявшегося столкновения с землей, однако недоумевает, почему теперь падает Кувалда, точно он передал эстафету падения своему партнеру по команде на заключительном этапе. Кувалда оседает. Парик с дредами слетает. Она падает уже второй раз за несколько недель. Падает, смеясь, потом закашливается.
Би смеется.
Кувалда опрокидывается навзничь и роняет свой пейнтбольный маркер.
— Вставай. Бежим.
В свете уличного фонаря Кувалда выглядит как киношная жертва, застреленная в голову. Она кашляет. Сухим кашлем. Не переставая. Металлическая накладка на зубы выпадает изо рта с комком слизи.
— Вставай. Бежим.
Кувалда поднимает руку, как упавший футболист, ожидающий, когда ему помогут встать. Рот у нее мокрый, с него капает слюна, глаза стекленеют.
— Харриет?!