Фронт без окопов

Был полдень. Пограничники обедали. Из открытых окон столовой доносились веселые голоса, взрывы смеха, звяканье посуды.

За низким штакетником, опоясавшим дом начальника заставы, показалась курносая девочка в коротком ситцевом платье. Ветер трепал ей подол, ворошил светлые льняные волосы, делая их похожими на легкие облетающие пушинки одуванчика.

Выпорхнув из калитки во двор заставы, девочка оглянулась. Кому-то назидательно погрозила, юркнула обратно в калитку и тут же выскочила вновь, следуя по пятам за важным дымчатым котом.

— Кис, кис, кис… — щурясь от солнца, ласково звала она его.

Кот, брезгливо отряхивая от соринок словно одетые в белые чулки передние лапы, короткими перебежками продвигался к кухне, откуда шел аппетитный запах жареных котлет и наваристого борща.

— Иринка по следу идет! — выглянув в окно, рассмеялся повар.

Пограничники на минуту оторвались от тарелок. В окнах показались улыбающиеся лица — девочка была любимицей заставы.

— Скомандуй ему: лапы вверх — и сади в сумку! — весело посоветовал кто-то Иринке.

Ира послушалась совета. Она подхватила кота, намереваясь усадить его в болтавшуюся на руке мамину сумочку. Но добродушный кот, видимо, не хотел опаздывать к обеду. Мяукнув, он ловко кувыркнулся и со всех ног бросился наутек от своей хозяйки. А та, зажав поцарапанную руку, с громким плачем побежала домой. На зеленой траве посреди двора осталась лежать черная сумка. Столовая загомонила — пограничники «воспитывали» своего товарища, давшего девочке неразумный совет.

— Ты почему плачешь? — спросила Иру мать.

— Я не плачу. Это слезки сами побежали, — уже успокаиваясь, ответила девочка.

— Ну, хорошо. Иди умойся, будем обедать. Аллочка вон уже давно покушала и спит.

После обеда, когда Ира тоже уснула, Лукерья Самсоновна принялась наводить в доме порядок. Она вымыла посуду, прибрала раскиданные в комнатах игрушки, постирала и вывесила сушить на ветерок распашонки, платьица, пеленки.

За годы жизни на границе Луша постепенно переняла некоторые военные правила и обычаи, перенесла их в быт своей семьи. По субботам на погранзаставе устраивали генеральную уборку: мыли полы в казарме, столовой, канцелярии, подметали двор, заготовляли для кухни дрова, очищали от хлама кладовки. Муж Луши — начальник заставы старший лейтенант Павлов строго следил за тем, чтобы везде было чисто, все было на своем месте. «Без порядка нет дисциплины!» — напоминал он подчиненным.

По субботам и Луша делала у себя такую же уборку. «Заместитель начальника заставы по хозяйственной части», — как в шутку называл жену Василий, — она выросла в деревне и с малых лет была приучена к труду. Луша видела, как сложна и беспокойна у Василия служба, и старалась со всеми домашними делами управляться одна. Пусть в те короткие часы, когда он бывает дома, ничто его не беспокоит, пусть спокойно отдыхает, читает книги или рассказывает Ире ее любимые сказки.

Вот и сейчас, пока девочки еще не проснулись, Луша торопилась закончить мытье полов.

— О, да у тебя тут все блестит! — воскликнул появившийся у раскрытого окна Василий. — Товарищ Павлова, смир-р-но! — неожиданно скомандовал он. — За образцовое выполнение хозяйственных работ в квартире объявляю благодарность!

— Рада стараться, товарищ старший лейтенант! Смотри, не забудь записать благодарность в мой послужной список.

— Не беспокойся, не забуду. Спят? — кивнул Павлов на дочек.

— Угомонились.

— А я тебе новость принес: только что дежурный принял телефонограмму — всех жен комсостава приглашают в Перемышль, там будет завтра отрядное женское собрание. Поедешь?

— Конечно, — обрадовалась Луша. — Заодно и по магазинам побегаю. Иринке надо сандальки купить, да и себе, может, что на платье подберу.

— Тогда кончай с приборкой поживее и собирайся. Машина продукты привезла, разгрузят — обратно пойдет. На ней и уедешь.

— А как же ты? Управишься тут с ними? — озабоченно взглянула Луша на спящих дочек.

— Ничего, управлюсь.

Посоветовавшись, они решили все же пригласить на время отъезда Луши дочку знакомого крестьянина из соседнего села — Геню. Настоящее имя ее было Ядвига, родители ласково называли девочку Ядзеней, а Ира переделала на свой лад — в Геню. Так и стали ее звать на заставе.

— Сейчас я кого-нибудь пошлю за Геней, — сказал Павлов, — а позднее сам дойду до Яна.

Через полчаса Луша уже сидела в кабине грузовика. Шофер завел мотор. У Василия вдруг защемило в груди. Но он ничего не сказал жене, а только крикнул вдогонку:

— Завтра, смотри, возвращайся! Не задерживайся!

…Ян Тырда отбивал во дворе старую косу. Увидев Павлова, он прислонил ее к стене хаты и пошел навстречу.

— Здравствуйте, товарищ начальник! — сказал он по-русски, приподнимая над головой выгоревшую на солнце войлочную шляпу.

— Добрый вечер, пан! — произнес Павлов, подавая руку.

— Га, пан! — рассмеялся Тырда. — Проше сядать… А может, и так. Может, и вправду паном стал. Сколько лет я ею, — он показал на отливающую синевой косу, — косил панское поле, а теперь вот уже второй год буду косить свое. А кто мне землю дал? Русские большевики. Выходит, это вы меня паном сделали…

Они присели на завалинку и по-крестьянски, не спеша, повели разговор о земле, о хозяйстве, о видах на урожай. Ян Тырда, вспоминая прошлое, рассказал, как он отбывал панщину, с утра до ночи гнул спину на чужой земле. А что заработал? Мозоли на руках да обидную кличку «быдло»…

В дальнем конце улицы, спускавшейся к реке, запылило возвращавшееся с пастбища стадо. Давно ли сюда, на запад, на Сан, переместилась со Збруча граница — еще и двух лет нет, а у Яна Тырды уже гуляют в стаде корова с телком. Вон она важно несет бледно-розовое вымя, переполненное молоком. В конюшне бьет копытом конь, доставшийся при разделе панского именья. В хлеву хрюкает кабанчик. Наконец-то пришел достаток и в дом Тырды, стали явью мечты, от которых, бывало, не спалось по ночам. И все-таки опять нет покоя его душе, опять донимают, пересиливая сон, думы — тревожные думы о том, а надолго ли это счастье, не вернется ли старая, бессчетное число раз клятая, жизнь?