Garaf
Шрифт:
…В тот вечер Гарав — а точнее, Пашка — обнаглел окончательно, возжелал славы и выдал на привале стихи своего собственного сочинения, которые днём, качаясь в седле, записывал выпрошенным у Эйнора свинцовым карандашиком на у Эйнора же несколько ранее выклянченной бумаге. Восстановив по памяти текст на русском, Гарав тут же стал писать подстрочник — на адунайке русскими буквами — и неожиданно обнаружил, что вполне может соорудить стихи и на этом языке, тем более, что тут обращали внимание не столько на рифму, сколько на ритм. И вот теперь заливался соловьём, сидя возле костра и с удовольствием наблюдая, как спутники — оба — то фыркают, то откровенно хохочут.
— Какая такая «Орда Золотая»? — Большая, быть может, она — аль малая? — Конечно, большая, всю Русь захватила. — Какая ж на свете бывает–то сила!.. И вот волненья средь народа: — То хорошо, что помогла погода — Татарин не дошел до нас. В болотах да снегах увяз… — Надолго ль он увяз в болотах? — Нема. Сейчас увяз в заботах. — В Сарае сидя, зубы точит. — От нас он деньги дюже хочет. — Татарин зол. Нас вспомнит скоро… — Эй братцы! Хватит разговоров!.. …Стоял мужик. Рука в бока. Был пьян чуть–чуть — совсем слегка. Особо ростом не высок. И не сказать, чтобы качок… Одет… ну, скажем, небогато. Но что–то было в нем, ребята. Стряхнул он наземь что–то с плеч И двинул вот такую речь: — Нашли чего — Орды бояться! Славяне! Хватит придуряться! Боимся шведов и тевтонцев, Боимся, что не встанет солнце, Что черти мир захватят весь, Что дней в неделе будет шесть, Что вступим мы в Евросоюз, Что во всю рожу вскочит флюс, Что пиво кончится на свете — Всего боимся, прям как дети. Че там? Какие–то татары — Да мы порвем их без базара! В прошедший год — совсем недавно. Мы обломали чурок славно. Казань мы рвали до зари… — Эй ты, мужик! Ты! Не ори!… Имеешь ты задать вопрос? С чего я волосом оброс?! — Сам волосат ты, как лешак… Меня ты помнишь?.. Сам дурак! Народ родной брех услыхал, Народ тут репу почесал: — Братва! Да это же Петруха!.. — А где ж он был?.. — Ни сном не духом!.. — Да, это я, что, не узнали? А ведь недавно провожали. — Ну да! Конечно! Помним мы! — Вас не видали две зимы! — На стругах, две весны назад Вы плыли драть татарам зад! — Мы думали, что вы с концами! Глядите–ка, вернулись сами! — Да нет, народ. Один вернулся… — Тут наш герой чуть–чуть запнулся. И, посмотрев поверх голов, С других рассказ он начал слов: — Стоим мы тут, а они там. Татарин едет, видно — хан: Немытый, страшный, как Хсанкор! Аж в дрожь бросает до сих пор! Подъехал стороны на край, Послать стрелой в татарский рай? Собачий сын — Кадум Байда Сказал нам: — Слушайте сюда! Урус всегда великий воин, Дружить с монголом он достоин. Ты удаль показал свою — Вы победили нас в бою. Мы щедрость вам свою покажем И доброту свою докажем. Урус с татаром — друг навеки. Мы братья, люди–человеки!.. Но наши парни — не придурки: — Мы знаем, кто и что за урки. Татар нам брат? Глядите сами: Мой дом поджёг, чтоб пламя Ему обзор весь осветило. Схватил он девку… Отрезал серьги ей с ушами. Ее саму в огонь метнул… «Кто враг, кто друг…» Ну, ты загнул! — Упал татарин, видно, с печки, Ведь мы для них не человечки, Не люди даже и не звери. — Татарин врет? — Пошли проверим… — Не надо. Может мы домой? Какой домой?! Там пир горой! И вот спустя пустяшно время. На пир зовет нас вражье племя. Идем мы к ним во всеоружье: Бухло бухлом — на время дружим! Так вот, на самом прям к ним входе При всем честном (и нет) народе Какой–то бешеный старик Писклявым визгом поднял крик: — Урус, ты нас не уважаешь?! Друзья мы все! Ты понимаешь?! Зачем тебе на пире лук?! Ведь я тебе не враг, а друг! Оружье сдайте в гардероб!.. — Ты че, загнать нас хочешь в гроб?! — Вскричал наш воин говорливый, Потом рванул еще ретивей: — Чем резать будем мы там мясо?! И мы с ножами знаем пляски! Нам без ножей на пир нельзя, Какие мы, потом, друзья?! Татарин, фактами убитый. Глаза со страху чуть закрыты: — Ножи вам можно — меч нельзя. И это факты без бузья! Веселье хряк как рылом стер… Но вот зашли мы все в шатер: — Аллах! ХСАНКОР! Иегова! Кришна! — Все это нам? Ну, очень пышно! Бухло и закусь, ананасы. Потом натырим балабасов! Сейчас братаемся и дружим, Ну, в общем: не особо тужим. Проходит час, потом другой, (Бухи. Не шевельнешь ногой) И вот, средь пьяной тишины Крадется к нам через спины Кадум с ножом наперевес Так тихо, как медведь сквозь лес. Он думает, что мы–то спим… Ну нет уж, хрена — мы ВСЕ бдим! — Алярм!!! Измена! Хэнде хох! Кидай перо татарский лох! Кадум несильно испужался (Но обоссаться обоссался): — Коли урусов! Режь собак! Мы им припомним: «Кто дурак!» А мы: — Ножи, братва, наизготовку! — Покажем им свою сноровку! — Щас так дадим мы вам просраться, Что не успеешь испугаться! Но вот всех сторон шатра. На нас поперла шантрапа! Один к пяти. Они в оружье. — Ну ладно суки! Щас подружим!.. — А что же дальше с вами было? — Нас половину всех убило Но мы прорвалися, ребята! И побежали, как когда–то… От страшной тьма спасла нас смерти. Вы в том мне на слово поверьте… Татар хотели мы обуть, А получилась просто Жуть…. Татарин — подлый, низкий гад Любой победе подлой рад! А мы их побеждали с честью Как витязи в старинных песнях. Не трусьте братья, чурки плохи, А в одиночку вовсе лохи! Росточком — метр пятьдесят Давить их надо, как цыплят! [43]43
Стихи на самом деле Павла Зубкова! (Отрывок из поэмы «Базар времён татаро–монгольского нашествия»)
— Тихо, — вдруг сказал Эйнор. Только что он смеялся — и вдруг, не переставая посмеиваться, ухитрился одновременно произнести это. — Орки.
От одного слова внутри у Гарава (у Пашки) всё сжалось в тугой ком — и пришёл унизительный, тягучий страх. Фередир продолжал смеяться, даже назад откинулся — так, что оказался рядом со своим щитом.
— Много? — тихо спросил он.
— Не знаю, — Эйнор подбросил в костерок клубок сухих веточек. — Вокруг. Щиты приготовьте. Каждый закроет свою сторону, потом — как получится, от костра не отходить… щиты!!! — это он уже крикнул.
Гарав сам не помнил, как и когда он успел сунуть левую руку в ремни щита и вздёрнуть его вверх, правой рукой нахлобучивая шлем. Конечно, получилось не очень удачно, и он несколько секунд ничего не видел… зато почувствовал два тяжёлых удара в щит (едва не опрокинувших его на спину) и услышал визгливые гортанные вопли.
Он вскочил, уже сжимая в правой руке меч, выхваченный из ножен. Из темноты приближались несколько коренастых чёрных фигур — как будто куски этой самой темноты ожили и надвигались, издавая низкое урчание и похрюкиванье. Мелькнули несколько алых вспышек — отсветы костра на металле.
Пашка почувствовал, что сейчас побежит. Ему показалось, что он стоит один на ледяном ветру — как там, на склоне… Сил стоять и ждать не было, бежать, бросив бесполезный металл — казалось правильным, единственным спасением.
— Дагор, Кардолан, дагор, дагор! — раздался позади рык, в котором почти нельзя было узнать голос Эйнора. — Подходите, твари!
Локоть Гарава ткнулся во что–то твёрдое.
Это был щит Фередира. Сбоку. Рядом.
В прорези шлема сверкали зубы — Фередир смеялся.
Наваждение распалось, хотя страх и не ушёл — но это был знакомый страх, и Гарав знал: он всегда до драки, потом — исчезает.
Надо просто представить, что это ролёвка. Просто ролёвка.
— Хх–у!
Удар небольшого круглого щита в щит Гарава был так силён, что мальчишка качнулся на поспешно отставленную назад ногу. Что–то больно ударило по левой ноге над коленом, шаркнуло по кольчуге.
Визг.
Вонь.
Тараторящий высокий голос.
— Аххх… су–ка… — Гарав ударил кулаком с зажатой рукоятью меча между жёлтых, светящихся бешенством круглых глаз — они были совсем близко.
— Йииии!!! — высокий голос сорвался на вопль. Гарав отбросил орка щитом:
— Пошшшшш… тварррь!
Крух, дранг! Меч и ятяган столкнулись крест–накрест дважды, вышибая яркие искры перед лицами другого орка и человеческого мальчишки. Гарав ощутил — не увидел, а ощутил слева опасное движение, выставил туда щит, принял удар другого ятагана на него, ещё дважды отбил первый ятаган мечом, отбросил второго нападавшего щитом и его ребром ударил первого по шее сбоку. Орк взвизгнул, уронил щит и прыгнул в темноту. Второй попятился — и Гарав, не удерживая удара, полоснул его мечом по голове.
— Храааа… йакккх…
— Уйдёт! — рычание за спиной. Справа выскочил Фередир, натягивая тетиву — и когда успел снарядить?! — своего длинного лука. Скрррр — услышал Гарав голос лука… твванггг!
Убегавшее чёрное пятно исчезло, как растаяло.
— Что, всё, что ли? — Гарав не узнал своего голоса — взвинченного, тонкого.
— Всё, — Эйнор повернулся к нему — с длинного меча рыцаря тягуче падали чёрные струйки. — Теперь понял, почему мы доспехов не снимали? Ну да орки как у тебя в песне — один к пяти привыкли воевать. А нас, сам видишь, трое на десятерых получилось. Не тот расклад.
Гарав увидел, что вокруг валяются с десяток чёрных тел. Два или три ещё корчились, и кто–то тонко пищал, как придавленная крыса.
— Трое мои, — сообщил Фередир. — Двое мечом, одного стрелой.
— А я только одного, — сказал Гарав. — Кажется.
— А я в первом бою ни одного не убил, только чуть голову своему коню не оттяпал, — вспомнил Эйнор.
— Не одного, — Фередир тем временем нагнулся над лежащим чуть дальше убитого Гаравом ещё одним орком. — Это тоже твой. Чем ты его так?
— Мечом… рукояткой, — мальчишка посмотрел на меч и увидел, что крестовина испачкана кровью и какой–то слизью. — А… куда я его?
— В глаз, в левый. Наповал. А этому башку вместе со шлемом разрубил.
— Тупой удар, — осуждающе сказал Эйнор. — Клинок наверняка защербился… Так. Тут должны быть двое живых.
Фередир быстро поджёг в костре факел, посветил вокруг. Гарав замер.
Впервые в жизни он увидел то, что бывает после рукопашной. И поразился — не испугался, а именно поразился тому, что увидел. Орки лежали в лужах чёрной крови и выглядели в общем–то не страшнее забитых свиней или телят. И дело было совсем не в этом…