Garaf, Верещагин Олег Николаевич

Garaf

на обложку

Верещагин Олег Николаевич

Шрифт:

Холмовики обменялись возбуждёнными возгласами.

— Серый Старик говорил нам, что ты и твои князья честные люди, — сказал старший из танов. — Ну что ж, возьми и нашу клятву и донеси её своим правителям, юноша, говорящий голосом Арвелега…

…Когда Эйнор вернулся, оруженосцы — плечом к плечу, тихие и послушные, сидели на брёвнышке, сложив руки на коленях и преданно смотрели на рыцаря.

— Что? — подозрительно спросил он, останавливаясь возле кустов, из которых вышел.

Оруженосцы вздохнули. Вместе, в унисон.

— Что? — более нервно уточнил Эйнор.

— Вместе столько дорог прошли, — сказал Гарав со слезой в голосе. Фередир закивал и хлюпнул носом. — Плечом к плечу стояли, одним плащом укрывались, одним лопухом подтир… кгхмр… Все лишения делили, радости и беды… — тут его слегка заперло, мальчишка задумался, что же они могли делать с радостями и бедами. Вместо него включился Фередир:

— Ты мне как отец родной, — убеждённо сказал он, и Эйнор вытаращил глаза. — А я тебе — как сын…

— Храни Валары от такого блудливого щенка в сыновьях… — пробормотал Эйнор. Фредир затряс головой:

— Не спорь, я лучше знаю… Какие тайны у отца от верного сына?!

— И вот заехали мы в глушь глухую, — влючился Гарав, — и быв зверьми кусаны и людьми пуганы немилосердно, и виденицы злые нас терзали… и думали мы, что старший наш — вроде брата нам родного и справедливого…

— Так отца или брата? — уточнил Эйнор.

— А оно вон как вышло, — гнул своё Гарав. Мальчишки повесили головы. — Закрыл брат наш и отец от нас, глупых, своё сердце… — плечи Фередира вздрагивали. — Ходит окрест, а чего, куда — нам не сказывает… Что ж нам, доверия лишённым, делать?! Закинуть петельки на берёзоньку, да и… — Гарав сглотнул и выдавил слезу. — Чем жить в таком позорном недоверии — уж лучше живота лишиться…

— Верно, верно… — простонал Фередир подозрительно срывающимся (явно не от рыданий) голосом.

— Нет, ты, Фередир, раньше таким наглым определённо не был, — задумчиво сказал Эйнор, расстёгивая перевязи.

— А это зачем? — с неподдельным интересом спросил Гарав, чутко следивший за движениями рыцаря. Эйнор ласково улыбнулся. — Федька–а… — пропел Гарав, поднимаясь с места…

… — А как ты всё–таки вперёд нас через лес прошёл? — спросил Эйнор, жуя твёрдую полоску вяленого мяса. — Мы скакали полдня и всю ночь. А тебя вообще не видели, выезжаем — ты спишь на корне.

Гарав сердито зыркнул на рыцаря, натягивая левый сапог. Потёр по очереди плечи, по которым сильно досталось перевязью. Но потом хмыкнул и начал рассказывать, не замечая, что Эйнор с середины рассказа застыл, держа в руке мясо, а Фередир сел рядом прямо на землю и вытаращил глаза.

— КТО?! — с каким–то звоном выкрикнул Эйнор, когда Гарав назвал имя певца–эльфа, а Фередир обеими руками с отчётливым шлепком зажал себе рот и ещё более выпученными глазами повёл в сторону дальнего леса. — Мэглор Нъйэлло?!

— Ну… он так сказал… — Гарав даже немного испугался. — А что, вы его знаете, что ли? — он поочерёдно посмотрел на своих друзей.

— Macalaure Feanaro–hino! — выкрикнул Эйнор. Он был бледный и как будто даже Гарава не видел. — Помнишь, я как–то пел его песню… в самом начале! Макалаурэ сын Феанаро! Мэглор, иначе говоря! Мэглор сын Феанора! Мэглор Нъйэлло! Мэглор Певец!!! О Валар!!! Ты харадский длинношёрстный баран, Гарав! Ты не волчонок, ты слепой крот!

— Чего это я… — вяло бормотнул Гарав и спросил: — Это ТОТ САМЫЙ?! Из древних времён?!

— Древних… — Фередир не то икнул, не то хихикнул. — Когда он пропал без вести — Нуменора ещё не было… правда, Эйнор?

Рыцарь только рукой махнул. И с какой–то нелепой надеждой — или страхом ? — спросил:

— А тебе это не приснилось, Волчонок?

Гарав честно подумал над этим. И со вздохом пожал плечами:

— Не знаю.

Эйнор ещё какое–то время смотрел на него. Потом встал и скомандовал:

— Собираемся. И так задержались.

Мальчишки стали ускоренно сворачивать маленький импровизированный лагерь. Что ни говори, а у двоих это получалось намного быстрей и слаженней, чем у одного. Наблюдая за их вознёй, Эйнор подумал: «Что ж, видимо, Волчонок теперь и правда от меня никуда не денется. Ну и к лучшему, хороший он парень. И будет хорошим рыцарем.»

— Мы едем в Зимру, — сказал Эйнор, затягивая подпругу Фиона. Фередир поднял голову от щита, который крепил в чехле на конском боку. Гарав спросил равнодушно:

— В Раздол не поедем?

— Нет, — покачал головой Эйнор. — Прости, Волчонок. В Зимру.

— Мне–то что, — так же равнодушно сказал Гарав, вскакивая в седло. Разобрал поводья. — В Зимру — так в Зимру… — и закончил по–русски: — Нны, холера!

* * *

— Лето, ты где шлялся? — Считал, сколько есть шансов, Что наша река высохнет. — Ты что, надо мной издеваешься? Садись, а то суп выстынет. …Мальчика звали Летом. Дали в детстве такую кличку, Потому что на лицо — все приметы: Температура — сорок с лишним, Голова горяча: хоть котлеты На лобешнике жарь, хоть блинчик, Удивлялись родители: «Как это? И в кого он такой вышел?» (Вся семья — как посыпана снегом). Папа зуб точил на соседа, Но сосед был до одури честным, Ходил в церковь, носил крестик, И, к тому же, весной стал птицей, Так что папа утихомирился, И забыл о своей версии… …Мальчика звали Летом И он откликался, как правило. Он говорил — словно бредил, Смышленый — что взрослым завидно, Веселый — не нахохочешься, Но шутки стали, как ежики — Сказал, губки сделал бантиком, Играться ушел с приятелем, Кататься на велосипеде, А у тетенек и дяденек Мурашки ползут по кожице — Чешутся, словно йети, Блохастые от неухожености: «Вот это пошли дети, Вот это растут сложности». — О чем ты задумался, Лето? — О космосе. — Подумать, все дети, как дети, А этот… Господи!.. …13 лет длилось лето. Мальчик вырос неправильным, И понял, что на планете Ему места не оставлено, Что он — как бобовое зернышко Из сказки — Среди горошин. Что небо рукой достать может он Но небо его — Не может. Бог любит горох, Что Богу Какой–то боб. Что проку От этого переростка? Он даже сказать просто Не может. Мымрит стихами. И ангел, который хвостик Скрывал, под бельё пихая, Шепнул Богу: «Пап, дай мне» Бог сказал: «Нет вопросов!» И отдал его. С потрохами… — Доктор, что с нашим мальчиком? — Мальчик Ваш неудачливый. Пару годков, не иначе как Отправите ваше Лето В милом таком ящичке Плыть по реке Лете… …Осталась горячка от лета, Мальчик, в пальто кутаясь Держался за сигарету И за вбитую в голову глупость, Что вертится он на вертеле Кебабом у адского пламени, Какая–то хворь жалила: Это чертенок шарики Катал по крови детской, Мальчик решил: «Бог — жадина, Ему в падло содержать меня, Украл у меня детство: Волосы вон лезут, Как глобус башка гладкая». Бог занят был интересным Чем–то и содержательным, Не поспешил слезть и Мальчишку к груди прижать своей. А зов со словом ругательным По почте ушел небесной К самому главному бесу, И тот решил настоятельно Мальчику отвесить Боли, убить заразою Мысли о небе, и взять себе В ад его. Председателем. «Иди ко мне, мой сладенький Ясный мой…»… — Мне больно. Уйми боль мою. — Ложись на подушку. — А можно, я проснусь в раю? Я почти свят, не вру, Не целованный, непьющий. — Окей. Отстегни душу. В чистилище простирну И вечный тебе уют В будущем… …Мальчик совсем сбрендил: Метался меж Богом и Бесом. И тот ведь на «Бэ» и этот, По три буквы каждый весом. Кому отдать предпочтение? Он таял песочным печеньем, В чьей–то доброй руке над чашкой Чая крепкого — вверх тормашками… … — Боже, пусти, так тяжко мне… В ответ слышен хохот бесов. Мальчик хрипит и кашляет: Глаза, как июль, горячие, И не кислород, а лезвия Вокруг, и дышать — мочи нет… …Млея в массажном кресле, Бес ему: «Что ж не весел? Кривишь лицо и корчишься? Счастливо быль закончится. Молись и целуй мне перстень». Он целовал, брезгуя. То перстень, То на шнурке крестик… …Проснулся утром: «Где я? Нигде не болит. Я умер?» Рядом сидит фея И пейзаж на холсте рисует. Фея: — Тебя не добудишься! Во сне говоришь, крутишься, Хныкаешь, капризуля. Смотри: на щеке пуговицы Оставили штампы–оттиски. — Я спал? — Все четыре осени! Бог возвратился из отпуска И спрашивал: «Где горошина, Та, что самая крупная, Любимая моя клумбная?» — Чтобы скорей в суп ее? — Глупенький ты, глупенький, Разве Бог суп кушает? Вставай, иди чисть зубики. На кухне, как погремушками Звенеть начала посудою. Мальчик потер макушку: «Ого, как запутались кудри!» [90]

К сожалению, мне неизвестен автор стихов и я прошу у него прощенья.

Эйнор и Фередир слушали негромко читающего Гарава задумчиво, покачиваясь в сёдлах. Потом Фередир сказал:

— Хорошая баллада. Не всё понятно, но… хорошая.

— Я знаю, — грустно сказал Гарав. Эйнор улыбнулся:

— Не грусти. Ты ещё побываешь в Раздоле, Волчонок.

— Зачем он мне? — удивился Гарав. Эйнор не стал отвечать, а спросил о другом:

— Ты ведь пишешь. А говорил, что неграмотный. Это письмо твоего народа?

— Да. Моего народа, — кивнул Гарав и чуть подшпорил Хсана. Тот вынес его вперёд — туда, где тропка из рощ уводила в луга. Там он остановил коня, развернул его и вытащил меч, вскинул в руке к солнцу. Эйнор и Фередир остановили своих коней. Гарав встал в стременах и застыл, подняв лицо и руку с мечом. Солнце вспыхнуло искрой на остром кончике клинка, и по нему вниз побежали алые молнии кардоланского узора. — Садрон — верный, — сказал Гарав.

Глава 29,

в которой выясняется, что все пути ведут в Раздол, а Гарав совершает первое убийство.

На ночь остановились под крышей. Гарав не поинтересовался, как называлось село — но жили в нём пригоряне, и кардоланскому рыцарю и его оруженосцам хоть и опасливо, но без вопросов, предоставили место для ночлега. В небольшом трактирчике — каменном, с низкими балками — без потолка — под крышей, закопченной огнём большого открытого очага — отыскалась комнатка с большой кроватью.