Чтение онлайн

При первой мысли об этом меня пробил озноб. Что я буду делать, если сюда припрутся чужаки? Воображение мое тут же разыгралось, предлагая на рассмотрение небритого чумазого сапога с огнестрелом, так что я бросил все и принялся собирать по стеллажам бессмысленно разложенное там боевое железо. Потом мне самому стало смешно.

То, что могло бы явиться снаружи, наверняка не боялось всех этих пукалок, более того — я же сам всей душой стремился вырваться отсюда, так чего мне страшиться каких-то мифических пришельцев, что они могут мне сделать? Убьют, отберут у меня мой тушняк, выгонят из бункера прочь, так сказать, с голой жопой на мороз? Разве я и сам не готов хоть сейчас сменять все это на глоток свежего воздуха, на хоть какое-то представление о том, что там творится, наконец, на любую, хоть самую горькую правду по поводу того, что сталось с моей Зузей.

Потому я в очередной раз выбросил все страхи из головы и продолжил методично набирать.

Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот шесть. Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот семь. Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот восемь.

И все-таки вокруг моего склепа что-то происходило, вызывая беспокойство Зузи и пугая меня до чертиков.

Последние полгода, или сколько там — мне становилось все сложнее согласовывать мои хаотичные воспоминания во времени — через смотровые щели я все чаще замечал какие-то отдаленные неверные сполохи, будто то мерцали болотные огни, навевая мысли о всякой нечисти, воющей у самой трясины.

Мое убежище же тут и построили — чтобы охранять.

Кого от чего?

Учитывая тот непреложный факт, что гарнизон моего бункера так и не явился в расположение, не то дезертировав подчистую, не то попросту передохнув во время последнего в их жизни марш-броска, выходит, я здесь тоже не то чтобы в особой безопасности.

Однако постепенно я перестал бояться этих призрачных огней, даже начал испытывать по отношению к ним какую-то странную теплоту, дружескую интенцию узнавания.

В их мерцании чувствовалась некая загадочная изнанка, как будто это явление не было частью неживой во всех смыслах этого слова природы за гермодверью, но обладало характером, волей, цельностью живого существа.

Вот и сейчас, только покончив с заветной банкой персиков (и по-хозяйски притарив остатки сиропа на завтра), я собирался уже вновь приступить к суточной норме переборов, как в смотровой щели снова замаячило.

Мерцание это всегда занималось красноватыми сполохами на бетоне, как бы подзывая, иди поближе, сейчас начнется.

Хоть какое мне развлечение. Сидеть, скорчившись над наборной панелью, на колченогом стуле, пытаясь не заснуть — это, если хотите, та еще пытка, иногда от этого всего хоть вой. А тут какое-никакое, а развлечение.

Свистопляска снаружи между тем лишь начинала набирать силу. Кровавый закатный багрянец сменялся ржавой рыжью костра, та, в свою очередь, понемногу уплотняясь, становилась в итоге почти белой, и тогда вдруг начинало казаться, что это не свет пробирается ко мне из тьмы, а напротив, это в бесцветном, статичном, газоразрядном свете мечутся недалеко от моего бункера какие-то мелкие черные тени. Юркие и злые, они будто дурная мошкара роились где-то тут, совсем рядом, лишь благодаря неведомому оптическому обману оставались вне моего поля зрения.

Это, я знал, была кода. Скоро призрачный костер угаснет, растворившись в небытие, будто и не было его.

Я вздохнул и отвернулся.

Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот девять. Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот десять. Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот одиннадцать.

Зачем меня продолжает мучить эта запредельная квазижизнь? Только лишь затем, чтобы напомнить мне, что вне моего склепа по-прежнему существует чуждая моему прежнему опыту, подчиненная непонятным мне законам вселенная, пускай мертвая, но все равно живая?

Слишком большую цену я платил за это лишнее, бесполезное знание. Ну есть. Ну пришла, ну ушла.

Скорее бы это зарево уже погасло.

Но оно, против моей воли, не только не желало сегодня ослабевать, но обратным образом, только становилось плотнее. На него уже почти невозможно было смотреть, мои сощуренные веки заливало слезой, превращая огненный столп в радужный фонтан летящих во все стороны электрических искр.

Там, в самом сердце огненного столпа, что-то двигалось.

Двигалось не так, как обычно ведет себя огонь, тем более призрачный. Так ступает вперед существо из плоти и крови. Но какое существо из плоти и крови может уцелеть в этом огненном аду? До моих ушей доносился оттуда, снаружи, яростный рев дикого пламени, он словно наждаком сдирал изнутри оболочки моей пустой черепушки, я же в ответ был способен лишь судорожными движениями продолжать вращать истертые до голого металла колесики наборных дисков. Только не бросать, только не останавливаться.

Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот двенадцать. Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот тринадцать. Два миллиона двести пятьдесят пять тысяч семьсот четырнадцать.

Щелк!

Не пытаясь даже осознать произошедшее, трясущимися руками я провернул штурвал направо до упора, готовый сейчас же с головой нырнуть в это безудержное, сверкающее горнило. Пускай оно спалит меня дотла именно теперь, в миг моего триумфа! Пусть я умру истинной смертью прямо сейчас!

Но пламя угасло, словно его и не было. На месте же того сгустка потусторонней жизни осталось лишь крошечное, вполне живое и заинтересованное существо. Снаружи меня ждала моя Зузя.

5. Харон останется

Вот твой билет, вот твой вагон

Всё в лучшем виде, одному тебе дано.

В цветном раю увидеть сон —

Трехвековое непрерывное кино

Высоцкий

Машинист любил свою работу. Свистит пар, громыхает шатун, стучат поршни, прогретый панцерцуг аккуратно, понемногу, избегая боксования, начинает применять свою покуда сдерживаемую, уходящую в свисток тягу к тандеру и дальше по составу, через череду автосцепок натягивая сотню тяжеленных вагонов в одну напряженную дугу, что уходила в туманные дали лесной просеки.

Было несказанно приятно чувствовать под руками дрожь послушного ему механизма, машины могучей и потому почти что живой.

Это только на взгляд человека несведущего, а быть может даже гражданского, тьфу, панцерцуг есть банальный паровой котел с присущим ему парораспределительным механизмом о пяти пар движущих колес, не считая бегунков и поддерживающих пар, способный при помощи огня, воды и медных труб совершать поступательное движение достаточной силы, дабы таковая мощь, будучи приложенной к подвижному составу, перемещала бы того порожняком или груженым из точки «а» в точку «бэ» с достаточным на то основанием.