Чтение онлайн

Вдруг адмирал схватился рукой за плечо.

— Наконец меня доконали, — произнёс он и упал у ног капитана.

Французская пуля разворотила лёгкое, позвоночник.

Но даже в каюте, истекая кровью, Нельсон продолжал руководить сражением.

— Сколько захвачено судов? — спросил он капитана.

— Восемнадцать, милорд.

— Я рассчитывал на двадцать...

И ещё он вспомнил об Эмме и дочери, названной его именем, Горацией.

Эмма Гамильтон скончалась спустя десять лет в крайней нищете.

Несмотря на старания лекаря, болезнь не отступала. Словно бы предчувствуя худшее, Суворов пожелал ехать в Краков, поближе к дому.

— А ты, князь, поезжай к войскам, служба ждёт, — сказал он Багратиону.

— Завтра же отправлюсь.

Засуетился и Толубеев. Генералиссимус не удерживал его:

— Да-да, генерал, тебе давно уже следовало быть в столице. Ты там более надобен императору, чем здесь. Поезжай с Богом.

При Суворове остались казачий генерал Денисов и лекарь.

Надеялись, что в Кракове он отлежится, поправится, но там ему стало ещё хуже.

— Везите в Кобрин, — потребовал он, надеясь заодно поглядеть на своё имение, в котором бывал редким гостем.

— Надобно исполнить волю больного, — решил Денисов. — Дома стены помогают.

Это был третий приезд Суворова в своё дарованное ему имение. Жить там подолгу не позволяли дела, да и удалено оно от столицы. Не то что Кончанское на Новгородчине, которое было близким и родным.

Меж тем генерал Толубеев подкатывал к Петербургу. На последней почтовой станции его уже ждал офицер с каретой.

— Генерал-губернатор столицы граф Палён просил, прежде чем ехать к императору, непременно прибыть к нему. К тому же государь в столице отсутствует.

Палён был сама любезность. Усадив гостя, предложил отужинать и стал обстоятельно расспрашивать о Суворове.

— Это мне крайне важно, ведь на меня возложено торжество встречи генералиссимуса в столице. Рассказывайте, генерал, не только о его доблести, но и о просчётах, нарушениях. Я должен о них знать, чтобы вовремя защитить человека от недоброжелателей.

Когда он услышал о дежурстве генералов при Суворове, то насторожился.

— Так это же противу устава! — воскликнул он.

— Совершенно верно, но для пользы дела...

— Для пользы — это ещё надобно доказать, а факт нарушения наличествует. О нём непременно следует доложить государю. Ежели сокроете вы, доложат, на вашу беду, другие. Так что обязательно скажите.

На следующий день Павел принял Толубеева.

— Рассказывай, генерал, что наблюдал у Суворова.

Стараясь подавить волнение, тот начал говорить, как добирался до армии, как вручил полководцу рескрипт о возведении его в самый высокий в российской армии чин и как он, получив документ, едва не расплакался.

Толубеев говорил, а слова Палена не выходили из головы. Как сказать о дежурстве генералов? Скажешь — да невпопад! Получится как в поговорке: «Начал во здравие, а кончил за упокой». Но Павел помог ему:

— Не узрел ли какие с его стороны нарушения? — Заметив, что генерал замялся, потребовал: — Я приказываю говорить, ничего не скрывая.

— Ваше величество, его светлость генералиссимус...

— Какая светлость? Он князь, однако без права именоваться светлостью. Вот Лопухин — тот наделён княжеским титулом с правом именоваться светлостью. Суворов же этой чести не удостоен. Не светлость он.

— Виноват-с... Виноват-с... — Ноги у генерала едва не дрожали.

— Что же он себе позволил?

— Он содержал при себе вопреки вашего приказа дежурного генерала.

— Кто же исполнял сию должность?

— Генерал Милорадович, а потом генерал Денисов.

— Это какой же? Из казачьего войска?

— Так точно, ваше величество, он самый.

— Непозволительное самочинство... Безобразие. Какие ещё допущены нарушения? Докладывай!

— Отмечены также отступления от устава во время сражений. Наступление порой велось не предусмотренными колоннами, а неведомым в армии рассыпным строем. Каждый действовал не по команде, а как Бог на душу положит... Ещё были допущены нарушения формы, ваше величество. С ведома главнокомандующего штиблеты повыбрасывали, обули солдат в сапоги...

А вечером на приёме у императора был Палён. Всегда громкий, добродушный, уверенный, сыпавший прибаутками, он держал себя сдержанно и официально.

— Что случилось, генерал? Вы чем озабочены? — спросил Павел.

— Вы правы, ваше величество. Я не только озабочен, я боюсь.

Губернатор был ещё и артист.

— Вы боитесь? Чего?

— Сумею ли оправдать ваше доверие в дни пребывания Суворова в столице?

Палён начал тонко задуманную игру.

— Вы, граф, боитесь встречи Суворова? С чего бы это? — повёл бровью Павел.

— Уж очень велика особа и велики почести, ежели ваше величество будет встречать Суворова.

— Конечно, велика. Но ведь он победоносец, князь Италийский, генералиссимус.

— И ему, ваше величество, при вас гвардия станет отдавать честь?

— Конечно. Так мной определено. А что дурного вы в том усматриваете?

— Ваше величество, не опасна ли такая почесть смертному?

— Почему? — насторожился Павел. И, увидев, как генерал смутился, в нерешительности переступил ногами, строго потребовал: — Говорите, генерал, без утайки! В чём сомнения?

— Так ведь, ваше величество, Суворов велик, армии люб, и кто знает, что он может скомандовать ей, куда поведёт? Он старик с капризом. Может возомнить о себе всякое.

Павел вскинул голову, будто оценивая сказанное генерал-губернатором.

— Идите, генерал, — не отвергая его слов, Павел махнул рукой.

Палён вышел с сознанием, что брошенное зерно сомнения упало на благодатную почву.

Утром, брея Павла, Кутайсов с видом безразличия проронил:

— Наш-то генералиссимус оженить сына надумал. Аркадия.