Чтение онлайн

Вечерело. В комендатуре начиналась оживленная ночная жизнь, приводили шпионов, спекулянтов, напившихся офицеров, но к нему никто не заходил. Да и допросов по сути никаких не было, только обыскали да забрали все, что было. Никакой информации при нем не было, и жаль не удостоверений, не часов, хотя и отцовских, старинных, лондонских, фирмы «Тэйвон Тач» и не рейхсмарок, так и не потраченных после гибели Стази, ибо тратить их стало незачем и некуда, а фотографий. Зачем они им, снимки тех, кому они уже не смогут никогда навредить? Он снова закрыл глаза и увидел твердую картонку с кабинетным портретом матери, сидевшей вполоборота в тяжелом шелковом платье конца Александровского времени; глаза ее смотрели всегда вопросительно и одновременно прощающе… Потертая на сгибах фотография Натальи, смеющейся на берегу Костромки, со сверкающими за ней куполами Ипатия… Ольга, не любившая и не хотевшая сниматься, а потому так и оставшаяся на фотографии узким силуэтом спины, точеной шеей и обреченностью… И, наконец, они с Николой в восемнадцатом, в длинных, невесть почему кавалерийских шинелях, он с саблей, сидящий и явно любующийся начищенными до блеска сапогами, и Никола, стоящий, но все равно ненамного выше его, сидящего, в папахе и с маузером. Вряд ли можно узнать в этом безусом мальчике грузного уже и в тридцатые генерала-конструктора…

Наступила ночь, но в комнате было светло от пылающих огней – Вена торжествовала или плакала. Наконец – и Трухин услышал эти звуки с облегчением – загремели шаги, вошли два конвоира в новенькой форме, плохо пригнанной, но носимой не без лихости. Он встал, возвышаясь над ними больше чем на голову, и легко двинулся вперед.

– Ну-ка, охолони! – буркнул парень постарше, и они медленно пошли длинными запутанными коридорами замка, ставшего комендатурой. На парадной лестнице внизу послышался шум, голоса, и появилась толпа офицеров. Им что-то недовольно объяснял невысокий человек в генеральской фуражке.

– Вот черт, на коменданта напоролись! – ругнулся конвоир, и оба принялись что-то поправлять и одергиваться. Генерал, не прекращая объяснений, стал подниматься, и неожиданно глаза его уперлись в высокую, выше всех присутствующих, фигуру Трухина. Лицо его дернулось, он судорожно достал платок и стал протирать круглые очки. Свита остановилась тоже. Трухин замедлил шаг, и мальчишеская, почти нежная улыбка осветила ввалившееся, будто опрокинутое лицо. И бесконечно длящиеся мгновения два генерала, советский и русский, смотрели друг на друга с удивленьем, радостью, болью и тоской, зная, что не имеют права сказать ни слова, первый по закону самосохранения, второй – по закону благородства.

– Ну шагай, чего встал, дылда, – конвоир ткнул Трухина в спину автоматом, а какой-то полковник из свиты подскочил к генералу и стал быстрым шепотом говорить, указывая глазами на спускающихся. Военный комендант вдруг схватился за грудь и грузно осел на ступеньки.

И уже в самолете, тяжело летящем в черную ночь, расстилающуюся на востоке, Трухин подумал, что сказал бы Коке на прощанье. Он сказал бы ему, что эта самая кровопролитная и страшная из всех войн была следствием не политических игр, не большевизма и фашизма, но страшного обоготворения человеком самого себя и земного. Что война эта только выпустила наружу глубокую и сокровенную нравственную реальность, обнажила духовные корни. А они оказались страшны. И они оба равно виноваты в этом.

До Москвы оставалось шесть часов лету.

Они шли, уже сбившись со счету дней и, вероятно, с направления тоже.

Тогда в Линце, бродя по улицам оборванная, со сбившимися всклокоченными волосами, в сопровождении собаки, от которой остались кожа да кости, Стази воспринималась жителями как городская сумасшедшая. Если воспринималась вообще как-нибудь: в этом мутном потоке, захлестнувшем Европу, трудно было думать о ком-либо другом, кроме себя самого. Через город шли все виды войск и рас, и очень горек был контраст между победителями и побежденными. Американцы поражали сапогами из отличной желтой кожи, грузовиками на огромных колесах и кричащей, вызывающей сытостью. Один раз Стази кинул шоколадку негр, что на секунду вернуло ее в детство, когда они с мамой ходили смотреть «Цирк». Но эти негры были совсем другие: они ездили, развалясь в кабинах, словно бескостные, с яркими шейными платками поверх формы.

Голодали они с Фракассом сильно, таких бездомных и нищих было вокруг полно. Она рылась по обочинам, где частенько можно было найти промерзшую картошку, превратившуюся в землисто-сладкую массу. Она честно делила все пополам с собакой, даже лук. Сначала Стази хотела снова уйти в лес, но какой-то немец посоветовал ей остаться в городе, ибо окрестные леса американцы тщательно прочесывали в поисках эсэсовцев и всех найденных – даже и не в военной форме – считают таковыми. И они остались в городе, прячась по дворам, а порой у не потерявших сострадания местных жителей. Всюду звучало страшное слово Zusammenbruch [195] , все отчаянно боялись Советов, но и про американцев рассказывали всяческие ужасы. Так Стази узнала, что в одну ночь исчез с лица земли прелестный старинный Вюрцбург – город, где не было ни войск, ни военных заводов, а только известная всему мира архитектура и самая большая в мире фреска Тьеполо.

Стази, глядя на все происходящее, словно со дна какого-то черного колодца, все же понимала, что долго так продолжаться не будет. Время эйфории и хаоса закончится, начнутся всяческие перерегистрации, и ее возьмут, выкинут собаку, начнут следствие и в лучшем случае расстреляют. Она не боялась смерти – она хотела прожить еще сколько-нибудь только для того, чтобы узнать, что с Федором, спасся ли он или, как Баерский, качается в петле. Только ради этого она хитрила, проявляя уже не человеческую, а животную изворотливость, обманывала, выпрашивала, выкручивалась.

Скоро через город повезли грузовики, забитые стоящими немецкими военнопленными. Обращались с ними сносно, караулов особенных не было, и часто, останавливаясь у комендатуры – места, которое Стази посчитала для своего пребывания самым безопасным, – им даже разрешали вылезти размять ноги и покурить. Стази ночевала в полуподвальчике напротив и собиралась уже залезть в свое убежище после долгого хождения по городу в поисках еды, как увидела, что один из куривших пленных незаметно перешел улицу и завернул за угол ее дома. Он прошел так близко от нее, что при всем своем равнодушии она не смогла не заметить, что лицо у него совершенно русское, чем-то неуловимо напоминающее лицо того казачка под Лугой. «Стоп. Это начинается безумие», – остановила она себя и все же осталась стоять на улице. Машины скоро уехали, никого не пересчитывая, стало темно, и она, крадучись ночным зверем, тоже свернула за угол, будто сбежавший мог там остаться. Но, к ее удивлению, солдат сидел на корточках, привалившись к стене, и действительно дремал, роняя голову в порыжевшей пилотке. «Точно русский. Немец давно ушел бы к родным, к друзьям…»

– Эй, парень! – тихонько окликнула она.

Солдат поднял красные глаза, но, увидев оборванную нищенку с псиной, остался на месте.

– Тебе тут нельзя, в полночь проходят патрули.

– А тебе-то что? Тьфу, да ты русская! – вдруг дошло до него.

– Да. А ты, конечно, из РОА, раз переоделся в немецкое.

– Далеко смотришь, тетка, – хмыкнул он. – А ты? Тоже небось рыло в пуху, раз шляешься тут, а не катишь на грузовичках на север?

– Пойдем. – И Стази привела его в свой подвал.

Парень спал полдня, а потом они долго говорили, пытаясь найти выход, которого не было да и быть не могло.

– Дело плохо. Нас ловят, как зайцев. Как, как так вышло, что мы ни одного выстрела не сделали? Погиб бы я в бою, так хоть за дело. Американцы – торгаши проклятые, они не приняли нас только потому, что руки у нас были пустые.

– Ты знаешь что-нибудь о второй дивизии?

– Понятия не имею. Последний раз я видел наших, когда мы дрались врукопашную с эсэсовцами на склонах Сливицы. И мы сделали этих щенков. Так вот, надо пробираться к Штутгарту, там французы, они, говорят, не выдают. А еще мне сказывали, что там стоит часть какого-то белогвардейского генерала, не то Вицкого, не то Винского, который еще в самом начале русскую армию устроил, только во Франции будто бы. Нам там самое место. Мне бы только гражданское…