Чтение онлайн

— Сделаем, — ответил он хмуро, не уточняя, с какой степенью обстоятельности поведет расследование.

— Все. — Кононов пожал руки офицерам. — Я поехал. — Он козырнул и заторопился к машине.

Подошли пиротехник и пожарный, которые включались в расследование на правах экспертов.

Пиротехник — подполковник запаса Федор Иванович Телицын — был высококвалифицированным артиллеристом. В свои пятьдесят Телицын выглядел удивительно подтянуто и спортивно. Загорелый, стройный, он мог дать фору некоторым кадровым капитанам и майорам, обремененным солидными животами и жировыми накоплениями на боках.

Гуляев испытывал уважение к офицерам, носившим артиллерийскую форму. Эта профессия требовала не только смелости, но и немалого интеллекта. Артиллерист — это математик, решающий тригонометрические задачи под огнем противника.

Пожарный эксперт — Александр Васильевич Сычев — невысокий, худенький, походил на своего тезку генералиссимуса Суворова. Он знал об этом и, похоже, старался усиливать сходство: носил седой хохолок на голове, двигался резко, порывисто.

Сычева порекомендовал начальник пожарной службы края — генерал Лосев.

— Александр Васильевич, — сказал он, — старый специалист. Лучше его вы не найдете, но учтите, в работе с ним нужна деликатность: постарайтесь не произносите слова «пожарник», только «пожарный».

— Странно, — Гуляев удивился, — какая разница?

— Александр Васильевич — потомственный борец с огнем. Его дед, отец, он сам сражались с этой стихией всю жизнь. Сычев — блюститель профессиональных традиций и русского языка. Говорит, что у Даля в словаре вообще нет слова «пожарник». «Пожарщик» — это погорелец. Пожарный — борец с огнем. Слово «пожарник», уважая московских пожарных, никогда не употреблял Гиляровский.

— Вы знаете, мне он уже понравился, ваш Сычев, — восхитился Гуляев. Лосев продолжал:

— Еще не вздумайте ни всерьез, ни в шутку сказать ему: «Пламенный привет!» Это будет катастрофой. Наконец, Александр Васильевич употребляет обращения «голубчик» или «сударь». Вы уж не обижайтесь.

— Сплошные условия, — усмехнулся Гуляев, — но они принимаются.

Рубцов и Гуляев обошли всю зону арсенала. За ними серым облаком тянулись полчища кровососов. Гнус звенел над ушами, лез в глаза и носы. Комары норовили устроиться на шее. Гуляеву на укусы было плевать — шкура толстая, дубленая, не сразу такую прокусишь, но возить на своем горбу захребетников он не намерен был. Через каждые два шага Гуляев хлопал рукой по загривку, и кляксы собственной крови расплывались по ладони.

Никаких дефектов электротехнического ограждения они не обнаружили. Ряды бетонных столбов с белыми набалдашниками изоляторов на металлических крючьях тянулись из конца в конец просеки, выровненные по ранжиру.

Сторожевые вышки высились как крепостные башни. Часовые на них — словно инопланетяне: лиц не видно из-под накомарников — с любопытством провожали инспекцию взглядами.

Вечером появились первые подозрительные неясности. Посеял сомнение подполковник Телицын.

— В серьезной проверке нуждаются два момента. Прежде всего надо выяснить природу взрыва.

— Что вы имеете в виду? — спросил Гуляев. — Разве детонация не могла быть самопроизвольной? Оттого, что в негодность пришел какой-нибудь взрыватель?

— Пресса часто сообщает о самопроизвольных взрывах. На деле тринитротолуол, или тол, детонирует только от мощного взрывного импульса. Его дает специальный взрыватель. Поэтому на складах снаряды хранятся в виде «не окснар». Так мы называем «не окончательно снаряженные» боеприпасы. У них вместо взрывателей ввернуты нейтральные пробки. Думаю, надо искать следы специального подрыва. И еще: неясен объем боеприпасов, которые находились в хранилище.

— Что вас смущает?

— Тысяча тонн — это шестьдесят семь тысяч гаубичных снарядов. Стандартная грузоподъемность железнодорожного вагона позволяет перевезти две с половиной тысячи снарядов, или тридцать семь с половиной тысяч килограммов. Для перевозки тысячи тонн снарядов требуется около двадцати семи вагонов.

— Вывод?

— Емкость взорванного хранилища не позволяла разместить то количество боеприпасов, которые там находились по учету.

— На момент взрыва?

— И до и в момент.

Услышь такое Гуляев лет пятнадцать назад в пору следовательской молодости, он бы загорелся охотничьим азартом.

Сейчас он спокойно сказал:

— Будьте добры, Федор Иванович, поработайте в этом направлении. Чем, как говорят, черт не шутит.

— Коля. — Голос в телефонной трубке звучал настороженно. Таким сообщают о житейских гадостях и неприятностях. — Слыхал новость?

У Лунева упало сердце, во рту появился привкус ржавого железа. С утра он ощущал неясное беспокойство и сейчас был уверен, что услышит нечто, чему не придется радоваться.

Лунев сразу узнал голос приятеля, Андрея Ковалева — однокашника по военному училищу и сослуживца по спецназу.

— Коля, Бориса убили…

Голос Ковалева дрогнул, сорвался, и он замолчал. Молчал и Лунев. Произнести банальное «не может быть» не позволяла совесть. Лунев слишком сильно был привязан к Прахову, чтобы выразить чувства, которые его обуревали.

Капитану Прахову он был обязан жизнью. В Чечне, под Бамутом, спецназовцы «зачищали» аул Ачхой-Мартан, разыскивая в подвалах и развалинах боевиков, не успевших уйти в горы. Когда группа «Боец» вышла на западную окраину аула, из садов выстрелил снайпер. Пуля попала Прахову в ногу, раздробила малую берцовую кость.

Лунев бросился к упавшему командиру.

— Коля, стоять! — остановил его Прахов и добавил слова далеко не уставные, но весьма выразительные.

Лунев залег за развалинами, и до него дошло: снайпер завалил командира, чтобы к нему на помощь кинулись другие. И тогда можно будет щелкнуть ещё одного или даже двух человек.

Прахов разгадал замысел снайпера и отказался от помощи ребят. Он заполз за раму сгоревшего грузовика, сделал себе перевязку и пролежал на солнце до сумерек, когда его смогли отправить в госпиталь.