Генетик
Шрифт:
У Шнейдермана не осталось сомнений насчет психического нездоровья ученого. Дымящиеся головешки были в самый раз для шашлыка.
— Я вас не понимаю, — растерянно признался Вараниев.
— Полноте, полноте, дорогой Виктор Валентинович, — мягким голосом парировал Аполлон Юрьевич.
Но оппонент был настойчив в своем признании:
— Честно говорю, что не понимаю. Боб, ты понял, что Аполлон Юрьевич имел в виду?
— Когда? — уточнил Шнейдерман.
— Когда о деньгах, что под ногами, говорил, — подсказал куратор партии.
Его товарищ ответил отрицательно.
— Никак не могу определить, уважаемые, — перестал смеяться Ганьский, — вы меня разыгрываете или на самом деле не понимаете? Человек на кладбищенского, не сочтите за обиду, дорогой Виктор Валентинович, состояния машине предлагает миллион долларов, и вы не видите в этом юмора? Нет-нет, конечно же вы меня разыгрываете!
Коммунисты сидели с задумчивыми физиономиями, что охладило пыл ученого.
— Аполлон Юрьевич, — обратился к нему Вараниев, — когда первую часть денег можно принести? И телефон дайте, пожалуйста, для контакта.
Ганьский снова развеселился, хотя и не столь интенсивно:
— В любое время. Можно без предварительного звонка. Адрес спросите у Еврухерия.
Ученый взял удочку и вернулся к рыбной ловле.
Еврухерий хоть и проснулся, но сидел почему-то закрытыми глазами. Вараниев присоединился к Шнейдерману, успевшему уже не только разобраться с костром и соорудить мангал, но и большую часть мяса насадить на свежесрезанные березовые шампуры.
— Слава богу, похоже, согласие мы получили. Очень хорошо! — воодушевленно, но и тихо сказал Боб Иванович.
— Получить-то получили, да вот много неясного, — вполголоса откликнулся Виктор Валентинович. — Как он будет создавать вождя? Вернее, как он будет его создавать, меня мало интересует, а вот из чего — большой вопрос.
Молчавший доселе Еврухерий взял слово:
— Из чего, из чего… Вот заладил! Сам решит, из чего. А может быть, вообще скажет, что ничего не надо, что так сделает.
— Из воздуха? — с сарказмом спросил Боб Иванович.
Чуть было не поругались, но Вараниев вовремя предложил прекратить дебаты:
— Так, быстро замолчали и пошли ловить рыбу!
— Я не хочу, — отказался Еврухерий.
Макрицын и Шнейдерман остались жарить шашлык, а Вараниев ушел рыбачить.
Сначала он подошел к Ганьскому и поинтересовался, есть ли успехи. Успехи были: в садке сидели очень неплохая красноперка и окунек.
— Всего за десять-пятнадцать минут? Ого! — удивился председатель.
— И еще один прямо из рук ушел. А какой красавец был! Все пытаюсь линя у воды снять, но еще ни один не стал моим трофеем. До чего же они скользкие!
Вараниев лишь усмехнулся и занял свое место с удочкой.
Довольно скоро подошел Макрицын, сообщив:
— Через десять минут все на шашлык!
Ганьскому идти совсем не хотелось, потому что начался клев. Такое же настроение было и у Вараниева. Тогда добродушные чародеи шашлыка принесли рыбакам дымящиеся куски мяса прямо на позиции. А затем и сами уселись на берегу: Шнейдерман — зрителем, Еврухерий же вновь задумавшись о чем-то своем.
В тот день имела место быть и вторая уха, которая получилась ничуть не хуже первой. Она была съедена уже за полночь, а перед рассветом компания уселась в автомобиль. Макрицын и Ганьский проспали всю дорогу, Шнейдерман с водителем о чем-то говорили, но очень тихо. К семи утра Вараниев успел всех развезти по домам и припарковать машину у своего подъезда.
Глава седьмая
Вечером Ганьский отправился в Дом поэзии и прозы. Периодически там проходили вечера, на которых поэты и те, кто считал себя таковым, читали разношерстной публике свои произведения, после чего неизменно имел место диспут по прочитанному.
В последнее время Аполлон Юрьевич редко посещал подобные мероприятия, поскольку интересных, талантливых авторов почти не встречалось. А сейчас пошел потому, что среди выступавших был указан Александр Залп — его добрый и давний приятель, творчество которого Ганьский считал интересным и нестандартным. Аполлон Юрьевич многократно пытался убедить его более серьезно использовать дарованный Богом талант, но результата призывы ученого не приносили: Залп поэтом себя не считал, деньги зарабатывал на другом поприще, а поэзию рассматривал не иначе как хобби. Ганьскому были известны практически все стихотворения Залпа, но он каждый раз приходил на выступления приятеля — ему очень нравилась манера чтения Залпа со сцены. Кстати, Аполлон Юрьевич редактировал его дебютный сборник.
Вечер включал два раздела: стихи для песен и просто стихи. Если произведение не нравилось публике, что выражалось поднятием рук, ведущий, оценив реакцию зала, мог прервать автора во время выступления. Выкрики и свист были запрещены, нарушителей немедленно удаляли.
— Талантливая, молодая, но уже известная поэтесса Инесса Прохлодняк, идет по разделу «стихи для песен», — объявил ведущий. — Инессой написаны двенадцать песен, большинство из которых ежедневно и многократно звучат по радио и телевидению.
На сцену вышла девушка, уверенно подошла к микрофону и, сообщив название стихотворения: «Гладиолусы» — начала читать:
Ждала тебя весь день с работы, А ты опять меня не хочешь, Напился водки и хохочешь, И говоришь: «Дождись субботы». Люби меня три раза в день, Пока на это ты способен. Потом ты станешь неудобен: Твой козырь ляжет набекрень.