Чтение онлайн

— Судя по всему, уж никак не меньше двадцати лет, как обрезанным ходите, и запамятовали? Как это можно запамятовать то, что каждый день по несколько раз видишь?

— Вы правы! Вы абсолютно правы, доктор! Сам удивлен чрезвычайно! Столько раз народу показывал, а сам не посмотрел…

Договорить Велимиру Ильичу не дала Ангелина Павловна, сошедшая к нему с плаката с таким томным выражением лица, какого Еврухерий не замечал за все годы совместной с ней жизни. Бывшая супруга Макрицына обхватила Лемина за шею и прилипла к его губам. После минуты горячего поцелуя дама принялась исполнять эротический танец, стараясь максимально откровенно демонстрировать свои прелести. Затем она вновь обхватила шею Велимира Ильича, и ее руки начали медленно сползать вниз.

— Есть результат, — сообщила женщина.

— Отлично! — отозвался Семен Моисеевич.

— Голова кружится, — пожаловался Велимир Ильич.

— Головокружение от успехов, — констатировал врач, внимательно наблюдавший за происходящим.

Ангелина Павловна исчезла так же неожиданно, как и появилась. Макрицын обратил удивленное внимание на то, что в пространстве кабинета господствовала абсолютная доминанта вертикали: стоял доктор, стоял пациент, и даже шариковая ручка не лежала, а стояла на столе. Пока ясновидящий удивлялся, словно на представлении иллюзионистов, загадочным образом пропали и Семен Моисеевич с Леминым. Зато возник Вараниев, который тянул за собой на веревке птичью клетку на колесах, в которой на перекладине сидел Велик. На Макрицына юноша внимания не обратил. Председатель тоже.

Проводив их взглядом, «коренной москвич» хотел покинуть клинику, но увидел длинный коридор, а там три силуэта. В одном из них ясновидящий без труда узнал Ганьского. А слева от Аполлона Юрьевича шел крупный мужчина с добродушным лицом, держа поводок, на котором семенила громадная серая свинья с лицом ежа, вся покрытая длинными серыми иголками.

Внезапно свет погас. Видения прекратились.

Утром Еврухерий с удивлением обнаружил, что спал голым. И вроде что-то невероятное, необъяснимое творилось вокруг него ночью. Но что? Ясновидящий сел на один из уцелевших стульев, закрыл глаза и попытался получить помощь извне. К сожалению, сколько-нибудь значимой информации не поступило. Увидел он Ганьского, спешащего на самолет, и Шнейдермана, спорящего в швейной мастерской с пренеприятнейшего вида женщиной. Ясновидящему явился неправдоподобных размеров попугай, который болтал всякую белиберду в громадной зале перед двумя тысячами слушателей. А напоследок Еврухерий увидел себя в компании соседки за столом, одним из шести человек, приглашенных на ужин. Серый, с отвисшим животом кот лежал на коленях женщины, а в ногах путалась кошка, с мордой хитрой и двусмысленной.

— Надо хотя бы узнать, как зовут женщину, — тихо начал разговор сам с собой Макрицын после завершения сеанса, — а то как-то не по-людски получается: она давно живет здесь, здороваемся, а как звать друг друга, не знаем…

Больше года прошло с тех пор, как Еврухерий помирился с Аполлоном и возобновил свои к нему визиты. Как раз нынче утром Макрицын планировал зайти к ученому.

Аполлон Юрьевич был дома один. У Еврухерия давно сложилось впечатление, что Марина избегает его: за год он видел ее лишь раз. И до ссоры с ученым женщина не особо баловала ясновидящего своим присутствием, но тогда она работала, и было понятно, почему ее нет дома. Последние же три года супруга Ганьского официально работающей нигде не числилась. (Хотя она продолжала много рецензировать и участвовать в подготовке изданий художественных альбомов, доход ее деятельность приносила небольшой. Тем не менее у Марины всегда были в наличии большие суммы денег, что удивляло Ганьского, но он, будучи человеком воспитанным и деликатным, никогда не интересовался источниками дохода обожаемой супруги.)

Хозяин квартиры расположился напротив Макрицына, выждал паузу и спросил, когда у него следующее выступление. Тот сообщил, что через две недели будет выступать в кинотеатре «Э. Пизод».

— Прийти хочешь? — предположил Еврухерий. И оказался прав.

— Если ты не возражаешь, — кивнул Ганьский. — Но не один.

— Не один — так не один.

— Поразительно! Человека совершенно не интересует, кто будет его зрителем!

— Да мне без разницы, с Мариной ты придешь или с Федором Федоровичем, — подтвердил Еврухерий. — Лучше скажи, сколько человек будет, и я билеты принесу.

— Спасибо, конечно, однако не хочется злоупотреблять твоим великодушием. Мы в состоянии купить.

— Да нет уже билетов в кассах! Но у меня броня осталась. Скажи, сколько нужно. Деньги мне отдашь. — Макрицын встал, засунул руки в карманы брюк, прошелся по комнате и вдруг спросил: — У тебя есть что-нибудь попить?

— Что-нибудь попить всегда есть, если сантехники воду не отключили, — в своей манере ответил Ганьский. Затем принес пакет сока и два бокала.

Утолив жажду, Еврухерий вернулся в кресло и вопросительно посмотрел на друга.

— Ты о чем-то серьезном со мной поговорить хочешь?

— Об очень серьезном, Аполлон. О твоей жизни!

От неожиданности ученый поперхнулся и закашлялся.

— По спине постучать? — предложил Макрицын помощь.

Ганьский помотал головой.

Пока он приходил в себя, ясновидящий еще раз обдумал, как лучше начать разговор. Еврухерий на самом деле беспокоился за будущее Аполлона и искренне считал: тот человек хороший, только взгляды на жизнь у него неправильные.

— Скоро мы к власти придем, Аполлон, — уверенно заговорил Макрицын. — Так больше жить нельзя, и народ это понимает. Надо все менять. Чтобы хорошо было людям. — Он всегда в слове «людям» ставил ударение на последнем слоге и на сей раз остался верен себе. — Время пришло, Аполлон. Виктор сказал, что революций не будет — на выборах победим. Через одиннадцать месяцев. Народ за нас.

Ганьский с любопытством посмотрел на гостя.

— Зачем ты мне это говоришь?

Макрицын придвинул кресло поближе к ученому, наклонился вперед, и теперь расстояние между ними не превышало метра.

— Мы вредный элемент перевоспитывать будем. А ты, Аполлон, по всяческим признакам и есть элемент вредный. Ну, вот сам посмотри: ты считаешь, что быть богатым хорошо, плохо относишься к коммунистам. ни ты, ни жена твоя не работаете… Ведь сразу вопрос встает: а на какие такие средства вы с ней живете? Я вот что тебе хочу предложить, Аполлон, как другу: вступай в нашу партию. Мы тебя знаем — примем. Будешь у нас министром по ученым и станешь смотреть, чтобы все они на работу ходили. Как раньше было.

— Твои рассуждения очень напоминают мне взгляды Велимира, — заметил ученый. — И где вы такой чепухи набираетесь?

— Ты не прав, Аполлон, — возразил Еврухерий, — никакая это не чепуха, а стройная научная теория.

Ганьский незлобно выругался, что случалось крайне редко:

— Чертова мумия! Уму непостижимо, на сколько лет ядовита оказалась!

Гость продолжил свой монолог о грядущей власти коммунистов, но Ганьский уже не слушал. Ученый думал совсем о другом: он прекрасно понимал, что история главного эксперимента его жизни близится к развязке и решение необходимо принимать. Последние три месяца этот вопрос неизменно сопровождал его, с ним Аполлон Юрьевич просыпался и засыпал. Он раз за разом мысленно воспроизводил детали недавнего внезапного визита Вараниева, который нагрянул к нему в сопровождении Шнейдермана…