Генрика
Шрифт:
— Понимаете их? — спросил Бэнкс.
— Когда ты убьешь меня, Бэнкс?
«Амфора! — притянул к себе ее плечи Бэнкс, — Амфора. Не с вином — огнем, полыхающим в теле…».
«Выдумки, черт?! — чертыхнулся он, но, вспомнив глаза на палубе, вернулся к огню, — Выжженная изнутри, скорее рассыплется в прикосновении, чем отзовется!..».
— Как Вас зовут? — снял он руку.
— Генрика…
Печально растаяла перед глазами картина: корабль, уходящий в пучину. Воронка, как крик безголосый, вскрутив на последнем, мучительном выдохе, воду, растаяла, стерлась бесследно, с лица океана. Зачем он спросил ее имя?
— Как думаешь? — с кружкой вина, набрел на хмельного и доброго боцмана, Кларк, — Что делает Бэнкс?
Боцман взялся за голову, посерьезнел, но не выдержал и расхохотался. Ладонью бил в плечо Кларка, и хохотал. Плечо занемело у Кларка, слеза навернулась в опухших глазах хохочущего.
— Ясно?
— Ты сумасшедший, боцман!
— Не дождешься ты, Кларк! Не дождешься!
— О ком ты?…
— О пленной женщине!
— А-а! — присмотрелся Кларк, — Это он, тебе нос расквасил? — сдернув шляпу, плюнул на тулью и вытер засохшую кровь над губами боцмана.
— Ага, — согласился боцман, — я сходил к Копли Бэнксу, поздравить, спросить как дела…
— А она жива?
— Еще да, Кларк, жива…
— Молчите, Генрика? — отыскал и зажег свечу Бэнкс.
Присмотрелся, не слыша ответа, вздохнул, и, подумав, чего ожидал бы в ответ, молча притянул ее плечи. Губами тронул лицо, побледневшее, которое Генрике некуда было спрятать. Потянул вверх подол платья, натянутый только что, тщательно, до колен.
«Жаль, — отчаянно думала Генрика, — очень жаль, пресвятая Мария, что умереть не так просто, как просто закрыть глаза!».
— Обними меня… — прошептал над глазами Бэнкс.
— Что?! — изумилась Генрика.
— Я вторгаюсь в тебя. Обними… — он взял ее руки и положил на спину, — Генрика… — он был сверху, он частью души улетел и витал в облаках.
Она отторгнула руки, и отвернулась:
Лопаты-ладони Бэнкса, слетели к ее лицу и заставили посмотреть в глаза. Холодный, апрельский взгляд в зеленой радужке, увидела Генрика перед собой. Как сорванный только что, взятый в руки цветок, взгляд возвращался на землю и падал в черную пустоту неподвижных глаз Генрики.
Что он хотел? Он увидел себя.
— Знаешь, зачем, — отстранился он, — я это сделал на палубе?
— Нет.
— Взгляд… Твой взгляд, Генрика. В глазах тысяч, я в этот миг прочитал бы мольбу и ужас, а в твоих — жажду, с какой ты смотрела на нож в руке Крэда!
— Нам придется, — добавил он остывающим голосом, — быть вместе… А это, — показал на свечу, — может всему положить конец. Всему миру, Генрика. Достаточно бросить, — и корабельный порох поставит точку!
Отвернулся, и глухо напомнил:
— Как хочешь…
Обман, или насмешка пирата?
На траверзе, раннее утро, подняв над свежающим бризом туманные клубы, открыло город. Шарки его рассмотрел с капитанского мостика, и велел позвать Бэнкса…
— Твоя пленница, Бэнкс, и ты, — неплохая пара, чтобы пойти, осмотреть городок. Ты ее не покалечил? Можешь ее, заодно, и продать в этом городе. А потом, — Шарки не выдержал и рассмеялся, — потом еще раз возьмешь ее в плен! Город надо разведать. Давай!
Прогибаясь, взрезывал веслами волны, гнал ялик Бэнкс, и смотрел на Генрику. Не рассматривал, — просто она была перед глазами, а за спиной горизонт, и пиратский корабль в дрейфе.
«Разочарован добычей? — думала Генрика, — Сменяет на что-то, или продаст?» Она оглянулась. Корабль, как черный паук, был далеко.
— Можешь забыть мое имя, и мы простимся, — сказал Копли Бэнкс, причалив, — Твоя жизнь принадлежит тебе, а не мне, или капитану Шарки.
Ялик приткнулся вдали от города. Бэнкс хотел протянуть, чтобы помочь сойти, но она бы не протянула свою. Морщины прорезали лоб пирата.
— Стены, сложенные из пороха, это кошмарные стены! Иди — там жизнь, там город, Я причалил подальше, чтобы не знали, с какого ты корабля. Иди.
Пять шагов до жизни. Генрика сделала их: без сил и воли, и без сознания даже, пять этих шагов, может сделать каждый…
Черный, застывший у горизонта, паук остался в прошлом. Горячая жажда прощания с жизнью, жажда, пережитая на корабле, освобождала Генрику.
Она стояла на берегу. «Обман, или насмешка пирата?» — не знала она. Добрый взгляд, и участливый голос Шарки, давали надежды затем, чтобы смерть превратилась в зрелище. В удовольствие для капитана.
Но Копли Бэнкс не был Джоном Шарки…
«Воздух свободы, — хотел спросить Бэнкс, — Вам не кажется сладким?» Он держал в руках весла, готовый вонзить их в воду. Не простившись, сошел он в ялик, и занял место гребца: спиной к берегу, к Генрике, к миру.
«Одной звездой меньше падет с небосклона», — подумал, и промолчал. Больше не было слов.
Проклятия, все что угодно, думал услышать он. «Пусть, — думал он. — Они — тот же порыв, хлопком выбивающий воду из спавшего, мокрого паруса…».
Нить легко разрывалась: случайная, тонкая, как паутинка — от Генрики к Бэнксу.
— Бэнкс, — негромко окликнули с берега.
Одиноко, свечкой на алтаре заброшенной церкви, стояла на берегу фигурка.
— Ваши люди убили моего отца и брата, — сказала Генрика, — Я одна, Бэнкс…
Пушечный выстрел так не заставил бы дрогнуть. Бэнкс вонзил в воду весла, и, взмахом, рывком, вогнал лодку в берег.
— Идемте, — сказал он.
— Продал? — увидев, что Бэнкс, возвращался один, изумился Кларк, — Жаль! Очень жаль, я готов был отдать тебе две своих доли!