Чтение онлайн

Однако Алкид не собирался сдаваться, он все же попытался побороть трепет своего всегда крепкого духа и нашел в себе силы неподатливо замотать головой и сказать с ехидной улыбкой:

– Хоть ты меня сейчас силы лишила, но дух во мне по-прежнему крепок! Ты не властна над ним и не заставишь меня подчиниться и пред тобой трепетать! И на Мегаре теперь я уж ни за что не женюсь, чтоб ты не сделала. Убей меня прямо сейчас, если можешь, но ни на ком против воли я не женюсь!

– Ты даже больше упертый, чем свой молниелюбец – отец. Не любишь никому подчиняться. Мы правильно выбрали тебя за твой несгибаемый дух – только такой и необходим нам бесстрашный упрямый герой, чтоб с любыми чудовищами сражался и побеждал. Однако я пришла не для того, чтоб с тобой спорить и заставить на Мегаре жениться, ведь это давно решенное дело. Отвратить невозможно людям того, что им Мойра на прялке своей изготовит. Я здесь, чтобы тебе объяснить, что все возможно для Мойры и, чтобы впредь никогда ты не спорил со мной и с моей сестрою Лахесис, которая выбрала себе облик статной старухи с молодыми глазами.

Алкид открыл было рот, но не успел и слова сказать, как рот перекосился и сам плотно закрылся, словно от нестерпимой судороги, и все, что он смог сделать, так это только глазами гневно сверкать и свирепо рычать, словно рассерженный горный лев, которого потревожили в логове.

Клото же по-прежнему равнодушно продолжила говорить, рот ее все также был плотно закрыт, но каждое слово Мойры отчетливо – громко, словно стук молота по наковальне, звучало в голове героя:

– Не рычи напрасно Алкид и зря не упорствуй, пожалей свой ставшим непослушным язык, ведь невиноват он ни в чем. Пойми: сила любая – пред Мойрой ничто. Я сейчас в воздухе растворюсь, а ты сам все обдумай, ведь мы тебя сотворили не глупым, и нашу встречу запомни. Ведь не зря я тебя навестила.

Красавица-Пряха исчезла, словно легкая дымка она растворилась в прозрачном воздухе и никому невидимая вознеслась в горний эфир. Алкид попытался вскочить с пола, но дрожащие ноги совсем не держали. Тогда он сел и, сидя на полу, схватился обеими руками за голову и, скрипя зубами, как каменными жерновами, от невыносимого бессилия застонал и завыл, как воет волк одинокий ночью безлунной.

Геракл запомнил эту первую встречу с одной из трех Мойр, с красавицей Клото, на всю оставшуюся жизнь и много раз ее вспоминал и не однажды Иолаю об этой встрече рассказывал:

– Когда я смотрел на ее бесстрастно издающие звуки, не шевелящиеся губы и на ее безразлично смотрящие, но не видящие какие-то пустые черные глаза мне было так жутко, как не бывало никогда, члены отказывались подчиняться, колени подгибались и я падал, но все равно я сопротивлялся, как только мог. Ты знаешь, милый мой Иолай, не в моей породе сдаваться! Оказавшись совсем без сил на полу, я противился ей на словах, а потом даже и слов я лишился, осталось только мычание, но я все равно не сдавался и жениться не соглашался. Когда же она испарилась, я вдруг понял всем сердцем, что завтра стану законным мужем Мегары. Я понял это так ясно, как будто свадьба давно уж свершилась, мне казалось, что я вижу себя и в белой одежде Мегару в окружении родных и уже догорающих светочей. И тогда меня обуяла бессильная ярость, я зубами скрипел так, что один зуб сломался, но все было бесполезно. Потом защемила сердце тоска безысходная потому, что я понял, что нельзя мне с таинственным Роком бороться, как невозможно прошедшее изменить, ведь это и олимпийские боги не могут… Утром я долго раздумывал о том, было ли это ужасное ночное посещение Мойры явью или только сном, в котором крылатый старец-искусник Морфей, неслышно шевеля крылышками на своих висках, умело воспроизвел все ее поведение, привычки, походку, жесты и выраженье лица. Так ничего я тогда и не понял, но я точно знал, что против своего желания стану мужем Мегары, и этот брак без любви будет все время порождать любовь без брака… Самая тяжкая мука для человека – знать все, что будет и не иметь никакой силы бороться с Судьбой.

Действительно, по воле могучего Рока, под страстные флейт переливы, под звуки брачного гимна, который фиванцы громко пели, в дом отчий Креонта наутро после посещения Мойры привел прекраснокудрую Мегару приемный сын славного Амфитриона.

К свадебному пиру Креонт велел 12 быков заколоть круторогих и 12 огромных свиней белозубых зарезать, а также тонкие шеи свернуть добытой в лесу дичи различной. Юноши быстро с огромных быков толстую кожу содрали, туши свиные, лоснящиеся салом блестящим, опалили и разную пернатую дичь ощипали, потом туши и тушки все на мелкие куски рассекли, на вертела нанизали и изжарили осторожно на углях при малом участье Гефеста.

Ночью Креонта во сне посетил божественный вестник Гермес и объявил, что на свадьбу его дочери и сына Зевеса прибудет сам владыка Олимпа и вместе с ним – другие бессмертные боги, чтобы новобрачных подарками одарить и, конечно, попировать и повеселиться, ведь очень бессмертные любят сердца услаждать на пиршестве общем.

В пиршественном зале для Олимпийцев быстро построили специальное возвышение, на котором установили отдельный стол полированный и двенадцать кресел позолоченных из кости слоновой. Для Владыки Олимпа приготовили отдельный стол и скамейку (ведь божества и цари на пирах почти всегда возлежали) и особое кресло, и все это было покрыто пушистыми пурпурными коврами до этого ни разу не бывшими в употреблении. Кресло для Зевса было на целый локоть выше других, оно было самым пышным, богато украшенным золотом, серебром и драгоценными камнями, с подголовником, подлокотниками в виде приготовившихся к прыжку львов и с изящной подножной скамьей из полированной кости слоновой.

На свадьбу Алкида и Мегары по настоятельному желанию Зевса многие небожители решили сойти с вечно покрытого снегом Олимпа, ложбинами и холмами обильного. Так некогда блаженные боги впервые посетили смертного свадебный пир – брата возлюбленной Зевсом Европы Кадма и Гармонии, дочери милоулыбчивой Афродиты и грозного разрушителя городов Эниалия. Никто из людей, пришедших на свадебный пир, вживую никогда не видел бессмертных богов, царящих в небе высоком, и потому все волновались, теряясь в догадках – в каком они явятся виде. Ведь не зря говорят, что истинный облик олимпийских богов не могут даже увидеть для несчастий и бед рожденные люди. Подлинного лика олимпийских божеств никто из смертных, не знает, потому что выдержать его невиданную мощь и нетленную красоту не в слабых человеческих силах.

Эсхил, говоря о божественном могуществе, не колеблясь, называет его всевышним: Отличай богов от смертных и не думай, что бог подобен тебе и телесен, как ты; ты совсем не знаешь его. Вот он огонь в его яростной силе, вот – вода или воздух, иль мрак. Он может быть видом дикому зверю подобным, ветром и облаком, молнией, громом и ливнем. Бездонное море и дикие скалы подвластны ему, и источники вод, и потоки. И содрогаются горы, земля и морские глубины, если на них взирает жуткое око бессмертного бога.

Поистине бог всемогущ, он не может только покончить с собою, даже, если очень захочет, а человеку этот дар наилучший среди стольких жизненных бед он даровал.

Если бог не желает, кто его может увидеть глазами, если же пожелает… Многие помнят, что случилось, когда к доверчивой дочери Кадма возлюбленной Зевса фиванской царевне Семеле коварная Гера явилась, приняв обличье старой кормилицы.

Нонн поет, как Зевс, совсем обезумев от страсти, устами сливался с трепетными устами милой Семелы и нектар изливал в лоно Семелы, чтобы сыном, царем лозы, разрешилась. Однако об очередном увлечении Зевса скоро узнала его ревниво злокозненная супруга и в мстительном гневе на соперницу решила хитро ее погубить. Приняв на себя облик Берои в опочивальню Семелы Гера вошла, ревностью тяжкой пылая. Преобразилась в старуху, посеребрила виски, коже глубоких морщин придала и дрожащей походкой с телом согбенным пошла; старушечьим сделала голос. С речью слащавою, облик кормилицы приняв, что деток взращивает и лелеет. Облик нянюшки приняв, явилась Гера в покои и, вставши у ложа страстной любви, устремила взгляд свой на ближнюю стену, взор отвратив, лишь бы ложа любовного Зевса не видеть. Там разместилась богиня, зло затаившая, глядя на Семелу, мученьем томимую близких уж родов.

Гера, задрожав всем телом в трепете старческом мнимом, головою кивая, вся затряслась, застонала, отирая рукою лицо, и лгала, обольщая, голосом, льнущим к самому сердцу, словом таким хитроумным:

– Ах, скажи кормилице своей, царевна, что ж щечки твои так побледнели? Сталось что с прежней твоей чудной красою? Кто твой нарушил покой, угасив дивное рденье, что так личико твое юное украшало? Кто пояс порушил девичьей невинности, кто тебя обесчестил и твое девство похитил? Слышала я от людей, что возлюбленный твой сказал тебе, что он сам Кронид, но все сомневаются в этом. Так попроси его это делом тебе доказать и к твоему явиться ложу, как к Гере – в сиянии пламенных молний и в грохоте своих перунов.