Чтение онлайн

Я закричал от блаженства, когда овладел рабыней.

— Господин! — рыдала она.

Я оторвался от девушки, снимая ее руки с моей шеи, содрогаясь и тяжело дыша.

— Ты безжалостен, господин, — проговорила она, потянулась ко мне губами и поцеловала в левое предплечье.

Я встал и оставил ее у своих ног, переводя дыхание.

— Подожди, выйдет твоя госпожа, я все ей расскажу, — заявил шелковый раб у кольца.

Девушка, полусидя, полулежа на коленях, привязанная за шею, с завязанными спереди руками, откинула голову к стене. Она была вся в поту и пахла наслаждением. Ее тело было покрыто яркими алыми пятнами. С притворной застенчивостью она одернула край туники.

Я обернулся, чтобы посмотреть на улицу. Где-то в двадцати ярдах от меня остановились два паланкина, следующие в противоположных направлениях. Мужчины, сидящие в них, разговаривали, глядя друг на друга, очевидно обмениваясь приветствиями и ведя беседу. Темп жизни в горианском городе, даже таком большом как Ар, нельзя назвать быстрым. Иногда, когда небо особенно красиво, многие люди запирают свои лавки и собираются на высоких мостах, чтобы посмотреть на него.

Позади паланкинов, как и у тех, что я уже видел в этот день, были прикованы несколько девушек в коротких туниках и лентах. Одна из девушек смотрела на меня. Она была маленькой, изящной, со стройными ногами, в ошейнике и короткой шелковой тунике, завязанной высоко на левом боку. Она была прикована за шею в одном из двух рядов, состоявших из одиннадцати девушек каждый, и стояла между двумя рабынями. Ее руки, как и у других девушек, были связаны за спиной.

Эмоции захлестнули меня. Я никогда не представлял себе, что женщина может быть такой красивой. Она смотрела на меня.

Медленно, дрожа, с колотящимся сердцем я приблизился к ней.

— Вернись! — закричал шелковый раб. — Стой у стены! Я все расскажу!

Я подошел к девушке. Ее хозяева, занятые разговором, не обратили на меня внимания. Несколько слуг около паланкинов тоже беседовали, и никто ничего не заметил.

Я остановился рядом с ней. Ее глаза смотрели на меня с ужасом. Рабыня отступила на шаг.

— Я не думал, что когда-нибудь снова увижу тебя, — сказал я.

Она не ответила. Я взглянул на ее нежную белую шею, которую аккуратно охватывал ободок, символизирующий рабство.

— Та девушка… — проговорила она. — Ты изнасиловал ее!

Я отступил на шаг, разглядывая ее.

Она была не более красива, чем тысячи других девушек, но для меня она была самой восхитительной женщиной, какую я когда-либо встречал.

С удивлением и удовольствием я рассматривал девушку, стоящую передо мной, ее босые маленькие ноги и аккуратные лодыжки, икры и бедра, прелестные очертания тела под свободным небольшим куском шелка. Я восхищался нежностью ее шеи в ошейнике, хрупкостью и красотой черт ее лица, прелестью глаз, чувствительных и уязвимых, чудом ее волос, теперь гораздо более длинных, чем раньше, завязанных сзади шелковой лентой.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, — попросила она.

— На тебе есть клеймо? — спросил я.

Она повернулась ко мне левым боком и потянула тунику браслетами, которые связывали ее руки за спиной.

— О, какое оно красивое, — восхитился я, подойдя к ней слева. Оно было там, на боку, где завязанная туника лучше подчеркивала ее красоту. Метка свидетельствовала о том, что красота эта теперь является предметом купли-продажи.

— Ты изнасиловал ту девушку! — снова сказала она.

Мне трудно было отвести глаза от ее красоты. На бедре у нее была простая метка рабыни Гора. Она, как я понял, несмотря на все ее очарование, была обычной рабыней.

— Ты не рада увидеть меня? — спросил я.

Мне казалось невероятным, что она может не обрадоваться встрече со мной.

— Ты изнасиловал девушку, — злобно повторила она.

— Не совсем, — ответил я. — Рабыня платила мне за глоток воды, который я ей принес.

— Животное, — произнесла она.

Какое-то время я молчал.

Она стояла в ближайшей цепочке из одиннадцати девушек и была десятой в ней.

— Ты очень красивая, — сказал я, подойдя к ней ближе.

Она покачала головой.

— Не сомневаюсь, ты попользовался бы мной в подобной ситуации, — сказала она. — Я была бы подвергнута такому же унижению.

Я положил руки на ее тунику. При ходьбе, когда она следовала за паланкином, туника, очевидно, распахивалась, но, поскольку руки у нее были связаны сзади, она не могла поправить одежду. Я хотел быстро спустить тунику с ее плеч. Она поняла это и вздрогнула. Но я запахнул одежду плотнее, чтобы ее очаровательная маленькая грудь была лучше закрыта.

— Ты бы раздел и изнасиловал меня прямо на улице, если бы мог, не так ли? — спросила она.

Я хотел обнять ее, однако я не знал, как сделать это, ведь она была связана. В таком положении ее можно было бы обнять только как пленницу или рабыню. Это вряд ли было бы правильным в данном положении.

— Ты бы так сделал? — повторила она свой вопрос.

— Нет, конечно нет, — ответил я.

— О!

— Ты не горианская девушка, — объяснил я.

— Это правда, — согласилась она.

Я снова посмотрел на нее.

— Ты хорошо выглядишь, — заметил я.

Это было правдой. Я никогда не видел ее такой спокойной и красивой. А ведь она стояла передо мной закованная в цепи. Рабство, конечно, уменьшает напряженность в женщине.

— Ты и сам хорошо выглядишь, — сказала она.

— Я вижу, что ты предмет, выставленный напоказ, — сказал я.

— Да, — кивнула она.

— Если бы я владел тобой, — заметил я, — я бы тоже хвастался этим.

— Животное, — огрызнулась она.

— На тебе белая лента, — заметил я.

— И на тебе тоже.

— Я не раб белого шелка, — улыбнулся я в ответ на ее слова.

— Лента просто подходит к моей тунике. На самом деле я не рабыня белого шелка, — объяснила она.

— Хочешь поговорить по-английски? — спросил я. — Это было бы проще.

Она скованно оглянулась вокруг. Девушки не обращали на нас внимания.

— Нет, — ответила она по-гориански.

Мы оба разговаривали на языке наших хозяев.

Хозяева не хотят слушать, как их рабы говорят на языке, которого они не понимают. Рабы учатся говорить на языке своего хозяина, и учатся хорошо. Ее горианский был вполне приличен. Но мой, я думаю, был лучше.

Удивительно, но мы разговаривали на горианском, Даже не осознавая этого. Мне не кажется, что мы просто боялись вызвать раздражение у проходящих мимо горианцев, которые имеют обыкновение считать все другие языки, кроме их собственного, дикарскими. Мы делали это не потому, что рабы обязаны говорить на языке, понятном их хозяевам, а потому, что горианский, в сущности, стал нашим языком. Однако, я уверен, мы легко бы перешли на английский, если бы решили это сделать. После короткого периода привыкания мы снова легко заговорили бы на нем.