Глаз бури
Шрифт:
– Грушенька, я нынче же в Гостицы… своим объявлю, что женюсь. Ты у графини своей ни дня больше не останешься! Анна Арсеньевна – добрейшая женщина, не будет возражать, что я с женой… а нет, так и другую квартиру найдем… А маменька, она против только потому, что боится, будто я учебу брошу. Так я и не брошу! Служить буду и учиться… Мы – потянем, верно, Грушенька?
Глава 28
В которой Софи беседует со своим бывшим женихом и лечит от нервной горячки Элен Головнину
Софи проснулась затемно. Лежала в постели, думала о Туманове. Долго смотрела на постепенно светлеющее небо, наблюдала за тем, как медленно плыла меж чернеющих ветвей яркая звезда. Когда кончики ветвей зарозовели от близкого рассвета, а звезда поблекла, поняла, что больше вылеживать нечего – пора вставать.
Занятий в школе сегодня, в воскресенье, не было, дел никаких не намечалось. Ариша еще с вечера отпросилась наутро в церковь в Неплюевке, где она помогала дьячку прибираться после воскресной службы.
Софи позавтракала хлебом и молоком, налила второй стакан, села за стол, раскрыла любимую еще с детства книгу романов Вальтера Скотта, на время расслабилась, позабыла обо всем.
Стук в сенях застал ее врасплох и ввел в докуку. Посетитель – еще более, почти до невыносимости.
– Петр Николаевич! Петя! Зачем вы… Зачем ты приехал?!
– Софи! Здравствуй!
– Здравствуй и ты, Петя. Проходи, садись. Хочешь молока? Ариша в церковь пошла, я сама тебе налью.
– Молоко, да. Я хочу молока. Пожалуйста. Софи! Я приехал говорить с тобой.
– О чем же говорить, Петя?! Все ясно и окончательно, как… как снег растает… И изменить нельзя. Ты же добрый и хороший, Петя, я знаю. Зачем ты теперь пришел меня мучить?
– Я вовсе не хотел…
– А что ж хотел?
– Я и сам не знаю наверное. Точнее, знаю, но не могу слов подобрать. Это странно, правда, ведь я вроде поэтом себя считаю… Просто мне надо было тебя увидеть, может быть, выпить с тобой молока, понюхать, как у тебя печка пахнет…
– Пьер, перестань немедленно, а не то я сейчас заплачу…
– Плачь! Плачь, Соня! Ты хоть раз плакала? С того дня…
– Я вообще редко плачу, ты же знаешь… Почти никогда…
– Так ты поплачь теперь, а я стану тебя утешать.
– Не надо мне! Не надо мне этого, Петя, слышишь! Уезжай сейчас! И не приезжай никогда больше! Слышишь?!
– Софи! Софи!
– Ежели тебе жениться пора, так женись хоть на ком, Мария Симеоновна тебе подберет. А я тебе – не пара! Не пара, слышишь!
– Софи, успокойся. Ты все не так поняла. Я все понимаю и вовсе не зову тебя немедленно замуж. Ты теперь живешь одна, недалеко, и я приехал просто по-дружески…
– А-а-а… – Софи отняла прижатые к лицу ладони и взглянула на Пьера с откровенным любопытством. – Просто по-дружески, так? Вот оно что…
– Что? – удивился Петя.
– Ты, значит, полагаешь… Я ведь тебе всегда нравилась, Петя, да? Но раньше на мне надо было жениться, а теперь можно вот так, по-дружески… И ездить недалеко…
– Софи! Что ты такое говоришь?! – Петя смешно округлил глаза и поперхнулся молоком.
– Я говорю то, о чем ты – думаешь! – торжествующе сказала Софи, наставив на Пьера указательный палец.
– Ты сошла с ума!
– Возможно, – покладисто кивнула Софи. – Но это же еще упрощает дело, ты согласен? «Она к тому же еще и не в себе…» Видишь, как все хорошо складывается…
– Софи! Ты несешь откровенную чушь и нарочно меня оскорбляешь, чтоб я уехал побыстрее…
– А что ж ты не уезжаешь?
– Я уеду сейчас. Но ты… ты во всем неправа!
– Может быть, может быть, Петя, – Софи устало сгорбилась, положив локти на стол и уперевшись лбом в сжатые кулаки. – Но ты сам виноват – не надо было тебе… Меня больше нет для тебя, Петя. Забудь. Софи Домогатская умерла. Отнеси цветов на ее могилу и забудь. Живи дальше.
– А ты? Ты, Софи?
– Я тоже буду жить. Поверь. Топиться или травиться от горя я вовсе не собираюсь. Но это будет уже какая-то другая, следующая жизнь. Как у индусов… – Софи улыбнулась.
– Я не смогу тебя забыть… – тихо сказал за ее спиной Петя Безбородко.
– Тем хуже для тебя… Нет, для нас обоих, – прошептала Софи.
Студеный ветер распахнул неплотно прикрытую дверь и с размаху шибанул ею об стену. Оба вздрогнули. Где-то далеко, на окраине села завыла собака. Хмурый, напитанный влагой мартовский день быстро катился к своему концу, однако сюрпризы, кем-то запланированные для Софи Домогатской на этот день, еще не окончились.
Вскоре после ухода Пети на заметенной снегом дороге послышался храп лошадей, свист, скрип полозьев, а потом молодецкий оклик:
– Хозяева! Хозяйка! Кто там! Выглянь-ка наружу!
Софи посмотрела в заиндевевшее окно и увидала там явно петербургского лихача в щегольском бежевом тулупе и высокой шапке. В санях примостился кто-то маленький и как будто дрожащий. Неприятные воспоминания царапнули душу Софи. «Неужто решилась?! – подумала она о Груше-Лауре. – Тогда так ей и скажу: сгинь, пропади, нечистая сила!»
Накинув шаль, не торопясь, вышла наружу, в сгущавшиеся сумерки. Прямо к ней, едва не повалившись в ноги, кинулась плачущая фигурка.
– Маняша!! – ахнула Софи, узнав бессменную, еще с девичьих времен горничную Элен. – Как ты… Что с Элен?! Да говори же!!!
– Софья Павловна! Беда! Беда-то какая! – невразумительно рыдала Маняша. – Я тайком к вам приехала. Василий Александрович, если узнают, голову с меня снимут. И барыня не знает, никто! Афанасий меня послал! Все свои деньги, что у него были, за лихача этого отдал…