Чтение онлайн

На память, говорит. Чтобы этот прекрасный день запомнился им навсегда. Мы не против? Мы только плечами пожали. Ну ладно, говорим. А я добавил: но Джорди вряд ли влезет в кадр. Встали, жених и невеста между нами. Все взялись за руки и завели глаза вверх. По льдисто-синему небосклону плыли большие пушистые облака, я стал следить за ними, и мне показалось, что сейчас кувыркнусь назад. Раздался щелчок, блеснула вспышка, а потом Билли пожал нам руки. Сказал, что им с Верой будет очень приятно, если мы примем небольшой подарок, и протянул нам десять фунтов. Джорди сунул их в карман.

— Десятка! — прошептали мы хором.

— Вот, говорил я тебе, что Билли нормальный мужик, — говорит Джорди.

Потом они еще сфотографировались с отцом О’Махони — он стоял сбоку и как бы благословлял их.

Мы поднимались по ступенькам, чтобы снять в церкви свои облачения, и тут ко мне подошла Мария.

— Она очень красивая сегодня, да? — говорит.

Я остановился на второй ступеньке. Джорди поднимается дальше. Я громко сглотнул. Смотрю мимо Марии, на Веру.

— Угу.

— Мы с ней двоюродные, — говорит. — Только, по-моему, это сбрендить надо, а?

— В смысле?

— Выходить замуж в таком возрасте. Я ни за что не выйду так рано.

— Правда?

— Ага. Меня так просто не поймаешь. Сбегу — только меня и видели!

Я посмотрел, как Билли обнимает и целует Веру, стоя рядом со статуей. Мария смотрит на меня, ухмыляется. Потом как дернет плечами.

— Вот, я все сказала, — говорит. — Просто решила подойти поздороваться.

— Здравствуй, — говорю.

Глаза у нее невероятные, синее неба. Она уже повернулась, а я говорю:

— Мне понравилась твоя лошадка.

— Какая лошадка?

— Которую ты слепила на рисовании.

Она уперла руки в бока.

— Это была не лошадка, Дейви, а лев.

Ухмыльнулась, смотрим в разные стороны. Женщины в шляпках опять заходятся от смеха. Мария сказала:

— На свадебный обед я не пойду.

— А.

— Нужны мне эти бутерброды с ветчиной, визгливые дети и вонючие мужики. — Посмотрела на небо. — Самая погодка, чтобы прогуляться, — говорит.

— Правда?

— Хочешь — пошли.

Я прямо чувствую: Джорди хочет, чтобы я от нее отделался. Она посмотрела на него, закатила глаза, потом снова на меня смотрит:

— Ну так как?

— Пошли.

Попытался говорить спокойно. Поднялся по ступенькам, а облака над церковной крышей сделались крыльями ангелов.

— Ты это куда собрался и с кем? — спрашивает Джорди.

— Да просто прогуляться, дружище.

— Просто прогуляться? У нас, кажется, другие дела намечались.

— И какие это дела?

— Какие? Обычные.

— Это какие?

— Мне почем знать? Пошататься, все такое.

— Слушай, Джорди, мы не долбаные сиамские близнецы.

— Так, еще раз повтори. — Сбросил подрясник. — Прогуляться?

Мы были в ризнице, где всегда переодевались. Там стояло здоровущее распятие, шкаф, где хранились вино для причастия и облатки, огромный комод и платяной шкаф для облачений священника, лежали пачки свечей, громоздились коробки с ладаном, стопки молитвенников, сборников гимнов, изображений святых — тот колченогий, тот проткнут стрелами, — портреты священников и епископов, которые уже померли. К стене был приколот график работы нас, служек.

Я через голову стянул белый стихарь. Расстегнул пуговицы на красном подряснике, снял его тоже.

— Хочешь, ну, типа… пошли с нами, — говорю.

— Да ну? Изображать при вас этакую цыпочку?

Я попытался оттереть со штанины джинсов пятно от травы, а с ботинка — засохшую грязь. Повесил подрясник и стихарь на свою вешалку, среди облачений других служек. Джорди сделал то же самое. А на меня не смотрит.

— С ней подружка пойдет, — говорю.

— В смысле, эта горгулья?

— Джорди, кончай.

— Пойду пообщаюсь с пацанами в «Ветреном уголке». Может, отдубасим какого из Спрингвеллера. — Поджал губы и заговорил писклявым девчачьим голосом: — А ты валяй на прогулочку со своей красулечкой. — Шагнул к двери. — Только во вторник не надумай прогуливаться, — говорит.

Вышел в основную часть церкви, потом из церкви наружу; массивная дверь хлопнула у него за спиной.

Я пошел за ним следом. На выходе столкнулся с отцом О’Махони — тот возвращался в храм.

— Спасибо, Дейви, — говорит. — Вы с приятелем молодцы. — Подмигнул. — Аж десятка! — говорит.

Я вышел из церковного полумрака на яркий свет. Помедлил на верхней ступеньке. Посмотрел вниз — на Феллинг, на реку. Все блестит. Река змеится к востоку, к горизонту, к неподвижному плоскому морю.

Я поглубже вдохнул, успокоился и подошел к Марии. Вдвоем нам было неловко. Мы двинулись в путь, оба совсем скованные. Даже руками почти не размахивали, чтобы не коснуться друг друга ненароком. Не знали, что говорить. Двинулись по Сандерленд-роуд, вверх к парку Святой Холм. Там, как всегда, загляденье: аккуратные клумбы, круглые и прямоугольные, лужайки и изгороди подстрижены, кустарник прорежен, мусор убран. Мы проходили мимо лужайки для игры в шары. Сквозь просветы в живой изгороди видели людей в белом, безупречный прямоугольник зеленой травы, слышали перестук, когда шары ударялись друг о друга, всплески смеха и аплодисментов. Из кустарника и высоких деревьев мощной волной неслось птичье пение. Нас заприметил сторож. Щелкая колотушкой, зашагал в нашу сторону. Ничего не сказал, лишь сощурился и предупредительно поднял палец.

— Мы ничего не делаем, — сказал я ему. — Мы будем хорошо себя вести, мистер Пью.

Он показал нам черный блокнотик и сделал вид, что что-то в него записывает. Сложил кулак, погрозил нам. А потом Повернулся и похромал прочь.

— Он, вообще-то, разговаривать умеет? — спросила Мария.

— Только орать, — говорю. И изобразил: — «Я тебя, пацан, крепко запомнил! А ну, проваливай отсюда, безобразник!»

Мы пошли дальше, вышли из парка, поднялись на Святой Холм. Прошли мимо Коламба-клуба. За матовым стеклом пили какие-то люди, силуэты размазаны. Мы еще раз посмеялись над лошадкой, которая оказалась львом. Мария сказала, что ей иногда кажется: животные ей ближе, чем люди. В особенности чем взрослые.