Чтение онлайн

Степан с завистью смотрел на рыбаков, слушал, как бакенщик перешучивается со стариками-годками, и чувствовал себя так, будто кто-то оттирает его от людей.

Трофим выбрался из лодки, поддернул ее на бережок, что-то было хотел оказать Степану, но только пожевал губами и, увязая в песке деревяшкой, захромал к старикам. Степан только теперь снял котомку, сунул на дно лодки под седушку. Торчать в стружке одиноким сычом не мог. Вышел на берег к веселому кострищу.

В огромном чане пыхтел вар, выдувая черные пузыри. Паренек в застиранной тельняшке ворочал в чане черпаком на длинной рукояти, то и дело сдувая с глаз потемневшую от пота косую челку. Старики, все, как один, седые, курили. Трофим уже сидел среди них на тюке пакли, прикуривал от уголька, поданного ему на конопаточном клине. Разговор шел обычный: кто сколько поймал и сдал рыбы колхозу, кто из годков жив, кто помер. Привычный разговор.

Степан присел на корточки, протянул к огню ладони, накалил их и стал шоркать, втирать тепло внутрь рук. Проделав это, он как бы приобщился к чужому огоньку и начал свертывать цигарку.

— Фартовый плывет! — крикнул парнишка-варщик.

Старики дружно прикрыли ладонями глаза и, поглядывая на реку, о чем-то побормотали между собой, решили.

— Пашка-а! Черт рытый, эй! — завскрикивал желтоглазый дед, грозя изверченным пальцем рыбаку, плывущему с ближней шиверы. — Че мимо наладился, фартовый? Причаливай да пару марсовиков на рожень гони-и!

— Никаво-о! — донеслось ответом.

Старики дружно загалдели.

— Плавь сюда, не отбояривайси-и!

— А то поставим тебе культиматум! Из чужой ямы почо рыбу таскашь?

— Никаво-о! — снова прилетело с лодки.

— Не проплывет, — уверенно сказал желтоглазый дед. — Парнишка добрый, никому не отказыват.

Деды согласно закивали головами, мол, знаем парня хорошо, этот мимо не проскользнет, обязательно побалует отборной рыбехой. Трофим шумно выпыхнул дым через забитые волосом ноздри, потрещал ногтем по заросшему щетиной горлу.

— Погодка, однако, сильная придет, — определил он по какому-то своему признаку.

Старики поворочали головами, засомневались:

— Но-о, Троха! Была третьёводни. На реке эвон че деялось.

— Продрало — жуть. Вглубь глянешь — чистая, ровно стеклина. Теперь жди серую воду.

— Серая водица уловиста.

— Оно так: серая водица — в котле рыбке водиться, при чистой воде — рад лебеде.

Трофим не стал спорить, бросил окурок в огонь, зашелестел газеткой, готовя новую цигарку. Наслюнявливая края бумажки, посоветовал Степану:

— Ты дуй, парень, куда направился, а я тут на бечеву приартелюсь, доберусь как-нибудь.

— Ничего, дед, я сам выгребу, — глядя на головки сапог, ответил Степан. Пощупал кожу, надавил пальцем. «Язви их, — подумал. — Надо новую обувку справлять. Как вышел из госпиталя да выменял на банку тушенки, так и не снимаю. Выходит, два года тру».

Развалочкой подошел Пашка — молодой парень с выбоинками оспы на круглых щеках, принес вздернутых на прут хариусов. Рябины только что из садка. Еще отливали дымчатым серебром их крапчатые бока, глубинной прозеленью цвели толстые спины. Высокие плавники сквозили голубыми пятнами в оторочке радужных колец. Двухкилограммовые хариусы хлопали крепкогубыми ртами, под жаберными крышками рдела бахромистая мякоть.

— Мое вам с кисточкой! — расшаркался Пашка и подмигнул Степану. — Ишь, пни мохнатые. Сами давнось уж клешнями не шавелят, а исть просют. Чем жевать будете?

Желтоглазый дед влюбленно смотрел на Пашку, улыбался, выставив голые десны.

— Ты, Паха, зубовья наши не шшитай. — Он покосился на годков. Старики тоже улыбались утянутыми, будто морщинами зашнурованными, ртами, теснились, высвобождая место молодому. Пашка протянул рыб парнишке-варщику, взлохматил загорелой пятерней его косую челку.

— Готова смола?

— Ну.

— Тогда давай в нее хрычей макать. А че? Помолодеют — и сами рыбалить станут. Ну, кого будем первого?

Парнишка смешливыми глазами взыркивал на стариков, дескать, что болтает-то? Все шутит, веселый. Он быстро натер хариусов солью, насадил на широкие рожени, воткнул у костра, да не как-нибудь, а с умом: чтобы их не обмахивало дымным пламенем, а только румянило от исходящих белым накалом углей.

— Ладненько устроил, молодца-а, — похвалили старики.

— Тоже ловкий едок растет, — сказал свое слово Пашка.

Трофим не стал дожидаться, пока поджарится рыба. И хоть старики начали рассекречивать Пашку — хитрого и удачливого рыбака, на какую такую мушку, из какой особенной шерсти накрученную ловит он рыбу, простился и направился к лодке.

Степан греб легко. Бакенщик помахивал веслом-правилом, придерживая стружок так, чтобы он шел впритык к берегу: тут течение было слабым. Зато, когда вывернули из-за кривуна на водоотбой, где лопочущие струи свивались в сплошную белую гриву, Степан взмок.

Расставаясь с ним у истока, Трофим поинтересовался:

— Ну и что ты надумал, паря?

Степан навесил котомку на плечо, насупился, поглаживая вделанное в нос стружка кольцо-самоковку.

— Гляжу на тебя, — продолжал Трофим, — несправный ты человек. Хэ, не хмурься! — прикрикнул он, видя, как еще больше помрачнел Степан. — К жизни несправный, вот в чем беда. Недолеченный. Раз такое дело — шагай в больницу. Так, мол, и так, подладьте. А то каво? Видел я, и не раз видел, как тебя корежит. Почо таким из госпиталя выпустили? Вот и объясни кому следоват про все такое… Столкни-ка меня.

Оттолкнул лодку Степан, сел на камень, стащил сапог, мокрую портянку разбросил на валун подсушиться. Трофим уплывал. Лодку заметно сносило к Шаман-камню, вязальными спицами поблескивали весла. Ветерок с Байкала рябил воду, в рябинах кипело солнце, слепило, то вдруг порыв посильнее пробегал по воде темным клином, тушил высверки, и Ангара смотрелась как сталь на изломе — морозистой, ознобной.

Из воды на торчащий камень выпрыгнула оляпка, нахохлилась. Сидела, горестно пикала, будто оплакивала кого-то. Казалось, нырнет — и не даст ей всплыть со дна ее горе, но она ныряла, бегала под водой, легко выпрыгивала на облюбованный камушек и опять замирала горестным комочком.