Чтение онлайн

Какое счастье, что я функционер, а не практикующий врач! Притом найдите мне врача, ни разу в жизни не нарушившего Гиппократову клятву, выставьте его в музее под стеклом, и я приду посмотреть на такое чудо.

Кто им сказал, что мы обязаны их спасать, вот вопрос. Переть против инстинкта, разбрасывать на его пути противотанковые ежи? Никогда еще человеческий инстинкт не был до конца побежден ни разумом, ни лагерем. Для ОТМЕЧЕННЫХ жизнь и смерть практически одно и то же, а переход из одного состояния в другое, наверное, даже приятен…

А ведь Кардинал, в сущности, прав: думать о таких материях мне по должности не положено.

Я вдруг понял одну очень простую вешь и поразился, как я не додумался до этого раньше. Кардинал ЗНАЛ, кого в первую голову косит фактор Т, и знал это Нетленный – от Филина. У них не было решения, нет его и сейчас, – было лишь понимание проблемы, такой, что не дай бог… Могу себе представить, как ползал Иван Рудольфович Домоседов перед Кардиналом, как вымаливал себе право не решать эту проблему – пусть не он, пусть кто-нибудь другой, хотя бы этот везунчик и выскочка Малахов…

Очень мило вы со мной поступили, ничего не могу сказать. Не забуду… Не ждите.

Я ушел так же незаметно для компании, как и пришел. На этот раз я позволил охране засечь себя в Коломне: что удивительного в том, что отец выбрался навестить больного сына? Я даже потолкался в вестибюле больницы, не поднимаясь наверх. Зачем? Витальке мой визит не принесет облегчения, он опять не узнает меня, а мне каково?

Оставался еще один не до конца выясненный вопрос о Филине. Бесспорным было то, что мне никогда не понять психологии гения-одиночки, вдобавок математика. Где мухи, где котлеты… Но математик убил себя. Зачем?! Он мог бы еще не один месяц водить за нос Нетленного. Что это – стигмат святого Филина? Чересчур плотно занимался суицидом, проникся духом отвращения к земному? Усомнился в своей правоте?

Больная совесть это, вот что. Невыносимый груз ответственности, павший на совсем не приспособленные к такой тяжести плечи. Обыкновенный самообман совестливого человека: смерть все спишет и все искупит. Что-то такое припоминается в том же духе… А! «Десять негритят» Агаты Кристи. Почти та же ситуация. Только Филин не судия, куда ему… Наблюдателем он был, и только. Со своим Кручковичем. Сторонним наблюдателем, не пожелавшим вмешаться в процесс.

И не выдержал…

Может быть, Филин – это более последовательный я?

Целый месяц я успокаивал себя этим объяснением, пока однажды не встало перед моими глазами то, о чем я хотел бы забыть: белая склера поверх радужки, симптом «заходящего солнца» у Кручковича. Ничего теперь не понятно, все смешалось в доме Облонских… Кажется, в вопросах суицидальных мотивов я по-прежнему такой же олух, каким был три месяца назад…

И на это сам собою напрашивался ответ или, во всяком случае, что-то вроде непротиворечивой гипотезы пришло мне в голову на днях, – только я не захотел ее формулировать. Вместо этого в тот день я сбежал в лес и битых три часа гонял на лыжах.

По позднему времени Фаечки уже не оказалось в Конторе – на ее месте сидел и при моем приближении вскочил, отложив журнал, сменный референт, ночной бездельник. Кивнув ему, я запер за собой дверь рабочего кабинета, затем – личного кабинета. Пришлось повозиться с «болваном» в камере психологической разгрузки, настраивая его на нештатный режим.

– Привет, – сказал я ему.

Честнее было бы убить себя. Как Филин. Но боль парализует меня, раньше чем я успею дотащить пистолет до головы…

– Дерьмо, – сказал «болван» совершенно моим голосом. – Сука.

Удар был нанесен молниеносно – я не успел ни защититься, ни отступить. Нелепо помахав руками, функционер Малахов, руководитель Санитарной Службы, любимый ученик Кардинала, сделал несколько неверных пятящихся шагов и сел на пол. «Болван» шагнул вперед.

– Понравилось?

Вообще-то не очень. Второй удар поднял меня на воздух и положил у стены – по счастью, мягкая обивка уберегла ребра. От удовольствия быть прижатым в углу я спасся только тем, что отбежал на четвереньках. Третий удар заставил меня завертеться волчком.

– Стоп! – заорал я. – Хватит!

«Болван» двигался очень проворно. Десять ударов – это десять ударов, настройку не изменить, пока не будет исчерпана программа. И бездельник-референт не придет на помощь, потому что я заперся. Дернуло же идиота заказать десять, когда хватило бы и трех!..

Четвертый удар – и я юзом въехал на животе в личный кабинет. «Болвану» туда хода не было.

Уф-ф…

Дурацкий нервный смех одолевал меня, когда, раздевшись перед зеркалом, я считал синяки. Что, искупил вину, подонок? Куда там. Зато снова разозлился – а не этого ли ты хотел? То-то. Раскиснуть всегда успеешь. Молчишь?..

Молчу.

Ну и молчи.

С Димкой Долговым я не виделся год, если не больше; в последнюю нашу встречу мы посидели у меня, празднуя мое назначение и жалея, что с нами нет Сашки Кисселя, – тот надолго запропал где-то на Курилах по делам своих спасателей. Тогда-то под коньячок мы поговорили всласть, почти скрыв взаимное непонимание, – совсем как в старые, детдомовские еще времена. С тех пор Сашка так и не объявился, а Димка звонил один раз в конце лета, просил смешную сумму денег в долг. Мне было не до встреч, дурная история с миковирусной эпидемией выматывала мне жилы, и я, извинившись, ограничился тем, что перевел просимую сумму на его счет. Задушевного же разговора по телефону не получилось – возможно, оттого, что не было коньячку?

Непонятен он мне был, вот что главное. Закончив Школу куда успешней меня, начав стажироваться при Службе Духовного Здоровья Населения (ибо такова была его специализация), будучи на особом счету, имея блистательную перспективу, о которой средний выпускник может только мечтать, он вдруг совершил невероятный поступок: бросил все и ушел работать учителем истории в городскую гимназию на окраине. По слухам, его – единственный в своем роде случай! – пытались уговорить остаться, и Кардинал был недоволен. То ли Димке стало просто-напросто противно (по своему опыту общения с СДЗН я отчасти могу его понять), то ли взыграл в нем дух свойственного большинству из нас мессианства, но факт остался фактом: своего решения Димка Долгов не изменил. По слухам же, гимназисты его боготворили, учителем он оказался превосходным и был великолепен, показывая в лицах убиение Самозванца: «Душа моя, мы погибли!» – только что в окно не выпрыгивал и ног не ломал.