Чтение онлайн

– Нельзя такими игрушками баловаться, – объясняю назидательно, отбирая опасно поблескивающее сталью холодное оружие с эффектным лезвием, один вид которого вызывает восхищение и трепет. – Порезаться можно.

Отволакиваю несостоявшегося Хозе поближе к стволу, выдергиваю из брюк пацана ремень и стягиваю его щиколотки, а своим ремешком – кисти рук. По мобильнику вызываю милицию. Шпингалет бешено ворочается, исполняя при этом непечатную арию. Недолго думая, пинаю его ногой под ребра. Он со стоном затыкается. Карменсита садится на корточки и принимается реветь. Чтобы до прибытия ментов чем-то развлечься, пытаюсь втолковать поверженному свои глубокие мысли.

– Начнем с того, что с девочкой встретился ты не случайно. Во-первых, по ней было видно, что ожидают ее неприятности, – шла, никого не видя. И сдается мне, что этими неприятностями был ты. Во-вторых, ни разу не пискнула, когда ты к ней так лихо скаканул. В-третьих, когда грабят, делают это по-быстрому, а не вступают с жертвой в прения. А потому примем за основу, что вы хорошо знакомы и договорились о встрече. Шел ты за своей подружкой не оборачиваясь. Будь у тебя намерение ее чикнуть, озирался бы, нет ли свидетелей. Когда человек на такое дело идет, машинально зыркает по сторонам. Значит, ножичек вынул от расстройства чувств. И тут получается нестыковка: убивать не хотел, а место свидания выбрал укромное. Отсюда вывод: ты, милок, сам не желал светиться. А это означает, что ты – из серии «их разыскивает милиция», оно и по повадкам видать: чуть что, сразу за нож. Следишь за моими выводами?

Он не отвечает: то ли отрубился, то ли размышляет о вечном, сунув морду в нахлебавшуюся водой траву.

– Ну, отдыхай, я продолжу. Всерьез хотел ты девочку прикончить или только вздумал попугать, но видно достала тебя подруга крепко. Чем же она могла обидеть такого красавца? Первое: у вас раскосец на почве добывания денег. Но эта куколка мало похожа на подельника, не та закваска. Второе – личные отношения. Уже горячее. Предположим, что ты, юный партизан, скрываешься от карающих органов. Зарылся глубоко в землю. Все связи обрублены, дружки-приятели сидят, осталась одна родная душа. Ты вызываешь ее в тихое местечко и тут узнаешь, что у нее другой, и вообще в гробу она тебя видала. Есть, от чего потерять башку… Правильно мыслю?

Но и на этот вопрос он ответ давать не желает. А по лужам уже катятся шины ментовки на колесах, весело поигрывающей красными и синими огнями. Когда пацана под ливнем запихивают в железный кузовок, он косится на меня злобным глазом, молча обещая не позабыть. Девчонка стоит возле «уазика» и ревет не переставая. А отчего – счастлива, что осталась жива, или жалеет хахаля, который едва не отправил ее на тот свет? Поди разбери. Слезы, вода и косметика текут по ее широкой мордахе.

А ведь эта девчонка уже попадалась на моем пути. Мокрый, как цуцик, добегаю до припаркованного метрах в трехстах «жигуля» и залезаю внутрь. Сижу в своей железной раковине, как улитка на дне моря, глядя остекленевшими глазами на бушующий потоп городского масштаба, а сам безостановочно копаюсь в своих мозгах, пытаясь вспомнить…

Бог ты мой! Да ведь это она в венецианской таинственно-бесстрастной маске, стоя на аппетитных коленках, рыдала у ног красавчика-спонсора! Это она сидела перед дверью кудлатого следака!

Вот мы и встретились с нею вновь, чтобы сыграть свои роли в коротком спектакле на фоне природы и под аккомпанемент грозы. Ей досталась роль Карменситы, подонку с ножом – Хозе, а я, видать, представлял Благородного Рыцаря, защитника униженных и оскорбленных. Такой роли в «Кармен» нет, так что я, похоже, – из другой оперы.

Вот теперь я точно уверен: не зря судьба два раза столкнула меня с этой девахой. Повстречаемся и в третий.

18 июня. Понедельник. Куда ни кинь, всюду клин. Скрипачка с родинкой на правой щеке, похоже, еще жива – во всяком случае, среди мертвяков пока не обнаружена. Но выйти на нее не удается никак, хоть тресни. И неведомый француз проносится где-то вроде летучего голландца. Да и существует ли он на самом деле? Не плод ли это воображения пышнотелой Кло? Не гоняюсь ли я за фантомом, тенью теней?

Надо бы позвонить Клыку, но как не хочется! Уж какой день оттягиваю. Сегодня, сцепив зубы, решаюсь. Заранее кривясь в предчувствии тягостного разговора, набираю номер.

– Да, – стальным прутом врезается в трубку рык бандита-бизнесмена.

– Это Королек.

– А, объявился. Я уже и забыл про тебя. Что нового?

– Пока ништяк. Ищем-с.

– Чего тогда беспокоишь?

– Спросить хочу. Как выяснилось, у Леты имелся приятель. Француз. Ты случаем о нем не слыхал?

– Француз? – В его голосе впервые звучит самое обычное человеческое изумление. – У моего заместителя кликуха такая. А по-настоящему Романом зовут.

– Погоди… – С величайшим усилием пытаюсь собрать разбежавшиеся мысли. – А в каких они, Лета и Француз, были отношениях?

– Не понял. Какие отношения? Они и знакомы не были.

– Нас никто не подслушает?

– Пусть попробует.

– Береженого Бог бережет. Если не против, встретимся на набережной. Посидим на скамеечке, потреплемся чуток. В пять вечера устроит?

– Без проблем…

Мое любимое место города. Громадным текучим зеркалом сияет пруд, беспорядочно громоздятся здания на другом берегу, выглядывая из-за густых темно-зеленых крон. Горделиво-смиренно высится беловатый храм, светясь золотом большого и малых куполов. Исходит от него такой неземной покой, что напрочь забываю о бренном мире и о своих проблемах, ничтожных перед лицом вечности.

Но надолго забыться мне не дают. Возле скамейки, на которой кукую в одиночестве, возникает Клык в сопровождении пережевывающего резинку охранника. Тотчас ощущаю всей покрывшейся мурашками кожей, что довольно свежо, и светлое солнце катится к закату. Клык, как и в первую нашу встречу, весь в черном. Тускло поблескивает кожа пиджака.

– О чем базарить будем, братан? – мрачно интересуется он, усаживаясь рядом со мной.

Его холуй остается стоять, сторожа хозяина.

– Базар у нас с тобой короткий. Но сначала пускай он… – киваю на охранника, не перестающего перемалывать жвачку, – отойдет на пару минут. Третий лишний.

Клык слегка кивает головой. Телохранитель, изобразив на морде нечто вроде презрения, удаляется шагов на десять, и там торчит уродливой статуей, таращась на покрытую мелкой рябью воду.

– Насколько мне известно, Француз – если, конечно, речь идет о нем, – был хахалем Виолетты, – говорю я в маленькое женское ухо Клыка.

Он молча глядит в пространство перед собой, и я замечаю, что профиль у него далеко не такой железный, как фас.

– Уверен? – спрашивает он.

– Если бы. Из всех людей, которых я опросил, только один слышал от самой Виолетты, что у нее – передаю дословно – есть очаровательный кавалер, француз. Никто другой ни о каком Летином французе – с маленькой или большой буквы – понятия не имеет.