Годы испытаний. Честь. Прорыв
Шрифт:
– Нет, нет… На службе пока все в порядке… Просто прочел заново «Конармию» и грустно стало: прошла наша молодость. Эх, Саввишна, с каким удовольствием сменил бы я сейчас свою высокую должность на комэска…»
Марина Саввишна начала журить мужа:
– Не нравится мне что-то твое настроение. – Она хмурила брови. Две острые поперечные морщинки разрезали высокий лоб. – За тысячи людей отвечаешь, а ведешь себя, как мальчишка капризный: поиграл с одной игрушкой, надоело, мол, дайте другую – коняшку.
Русачев смутился.
– Что ты, Саввишна!.. Ведь это я просто так… с тобой…
– Брось лукавить! Раз не лежит душа к делу, это не просто так… А еще генералом собирался стать… Генеральское звание за былые заслуги не дадут. У многих похлеще твоих заслуги. Покажи сейчас, на что ты способен. Сколько я тебя уговаривала, надо учиться, Вася. Ох, как надо! Сам видишь, что с каждым днем тебе все трудней.
Русачев похлопал ее шутливо по округлому плечу.
– Товарищ красноармеец первого эскадрона, не забывайтесь, с кем говорите… – И потом уже виновато: – Ладно, ладно, Саввишна, ты меня не агитируй. Меня не такие уговаривали. У меня свои соображения есть на этот счет… Давай-ка лучше пообедаем хоть один выходной вместе. Соскучился я по дому.
– С обедом погодим, Вася. Скоро Рита придет. Хочешь, я тебе перекусить дам?
– По случаю выходного не мешало бы, Саввишна, и вишневой настойки…
– Можно и настойки.
Она быстро собрала на стол.
– Тогда выпей и ты со мной, мать, рюмочку.
– Я после, Васенька. В пять наша комиссия хотела обследовать квартиры сверхсрочников.
– Делать вам нечего, бабоньки. Чепухой занимаетесь.
В глазах Марины Саввишны вспыхнул недобрый огонек.
– Это как же понимать, товарищ полковник?
Русачев, только что отправивший в рот стопку сладковатой настойки, глянув на рассерженную жену, поперхнулся. Но уступать не захотел.
– Да ведь ты только подумай, Саввишна. Разве от ваших хлопот квартиры появятся? У меня вон какая сила в руках – и то ничего не могу сделать.
В гарнизоне, где размещалась дивизия Русачева, полгода назад построили два кирпичных трехэтажных дома. Один – под квартиры семей командного состава и сверхсрочников, второй – под клуб. Но между строителями и приемной комиссией из округа возникли разногласия, и началась тяжба. В отстроенных домах были мелкие недоделки, из-за них комиссия не принимала дома, а у строителей не было средств устранить эти погрешности. И наконец передали дело на рассмотрение высшей инстанции. Но там, видно, не торопились.
Марина Саввишна уселась напротив мужа.
– Уверена, ты мог бы сделать, но не хочешь.
– Хорошо тебе говорить… А у меня кроме квартир на руках дивизия. Ты же знаешь, штаб мой писал им.
– Писал… – презрительно проговорила Марина Саввишна. – А перед командующим ты хоть раз замолвил словечко?
Русачев удивленно пожал плечами.
– Марина Саввишна, голубка моя, да есть ли время у командующего заниматься квартирами? У него боевая подготовка и куча других дел… Как же я могу отвлекать его по таким пустякам?
Марину Саввишну обуял гнев.
– Пустяки! Вот в том-то и беда, что ты по-барски относишься к своим подчиненным!
Русачев резко отодвинул тарелку.
– Что это творится на белом свете? Точно одурели все. Твердят как попугаи: «Забота, забота, забота о людях», – будто мне и без вас это непонятно? Я каждый день о командирах забочусь. А главная моя забота, чтобы они воевать умели…
И, немного сбавляя запальчивый тон, усмехнулся:
– Ну, ты вспомни, Саввишна, как мы с тобой жили? Землянка, барак, а то и просто под открытым небом. Первый раз ты родила на пулеметной тачанке.
– Вот потому-то и умер ребенок, – отрезала жена. – Какой бы сейчас парень был…
– Да, но живем же мы с тобой два десятка лет, и семья у нас прочная… Как, бишь, в русской пословице: «С милым рай и в шалаше». Правильно это. Счастье семьи не в квартире, а в людях.
Марина Саввишна печально взглянула на мужа:
– Мы трудности переносили, чтобы другим лучше жилось.
– Ну, полно, полно, Саввишна! Может, ты и права, – уклончиво ответил Русачев и, чтобы переменить неприятный разговор, сказал: – Хотелось мне с тобой, Марина Саввишна, о Рите потолковать. Ведь она у нас уже невеста…
И он усадил жену на диван.
– Ты за ней ничего последнее время не замечаешь?
– Нет, а что?
– Гуляет она… Вот что…
– Молодая, что ж ей не гулять? Не чулки же в ее годы вязать. Мы ведь тоже с тобой в ее пору гуляли.
– Да нет, Саввишна… Другое дело. – Он заговорщически понизил голос и оглянулся на двери. – Тут недавно собрались лейтенанты, адъютант мой и в лес подались. К чему эти прогулки могут привести, должна соображать.
– Ну и что здесь плохого?
– Этот Дубров по пятам за ней ходит. И как это быстро люди портятся. Я сначала в нем души не чаял. «Вот, – думаю, – то, что мне надо». Так нет же, свела его Рита с ума.
– Любовью, Вася, нельзя командовать: приказал, прикрикнул – и все.
– Ничего, я это дело поставлю на свое место. Только ты не вмешивайся.
Сегодня Аржанцев отчитал Миронова за то, что плохо были заправлены койки во взводе.
На строевой подготовке бойцы заметили: командир чем-то огорчен. Лейтенант, резко сдвинув брови, скомандовал отрывисто:
– Становись!
Миронов придирчиво присматривался к бойцам. Он подал новую команду: взять оружие на плечо, а затем к ноге. Некоторые бойцы запаздывали, выполняли команду не четко. Он подавал новые и новые команды. Бойцы видели, как командир недовольно морщился, если кто-то отставал или чрезмерно спешил.
Лейтенант подошел к бойцу на правом фланге. Это был Андрей Полагута. Молча взял у него винтовку. Все покосились на Полагуту, словно говоря ему: «Это ты нас подвел».
– Многие из вас, – сказал Миронов, обращаясь к взводу, – плохо отработали приемы. – (Взгляд его говорил: «Не думайте, что это относится только к Полагуте».)
«Начал придираться, – подумали бойцы. – Зачем нам ружейные приемы, когда мы пулеметчики? До него все было так, а ему, видишь ли, не угодили. Теперь держись, начнет гонять».