Чтение онлайн

– Не надо всем угождать, не надо делать все, что другие говорят или хотят, чтобы ты сделала, – сказал он. – Твоя жизнь принадлежит тебе.

Или же он ничего такого не сказал – мне просто все почудилось через ткань.

Меня отвезли к врачу, у которого было обтянутое клеенкой кресло и ковровое покрытие на полу. Фамилия его была Лейонхювуд [4] , но в приемной я услышала, как его за глаза называют Кошаком. Не знаю, сама ли Бриккен додумалась или им позвонила моя мама. У Дага вряд ли было какое-то мнение по этому поводу. Кошак оказался таким типичным доктором с влажными руками и незастегнутым халатом. Я буквально видела, как полы его халата летают между металлическими спинками кроватей на закрытом отделении, словно хищные птицы, машущие крыльями. Порисовав какие-то фигурки в своем блокноте и поразмышляв, он заявил, что я переутомилась. Выписал мне рецепт на успокоительное и рассмеялся, словно обезьяна-носач.

Разноцветные жемчужины в ладони для отдыха и сна. Спи спокойно, спи спокойно. Он выпишет мне еще, когда закончатся эти – надо просто записаться на прием. Баночки на моем ночном столике оказались мощными боеприпасами. Я заряжала, прицеливалась и стреляла. Когда я впервые заснула, мне казалось, что тело никак не насытится. Я лишь заметила, как за окном встало солнце и снова исчезло за соснами. Слышала, как ветер доносит до моей постели эхо коровьих колокольчиков. Те, что с бороздкой, посреди, стачивали в ноль стыд и разочарование. Хрупкие мимолетные чувства тоже исчезали вместе с ними, но с этим ничего нельзя было поделать. Я приняла две красных и одну белую. Если мурашки по телу продолжались, принимала еще одну.

Они окликали меня снизу, все чаще приходили наверх, стояли в дверях.

– Может быть, все же раздвинуть занавески, впустить солнечный свет, пока еще светло?

Губы двигались, изображая жалость, глаза становились круглыми. Бу – словно якорь у меня на груди, пока его не забрала Бриккен. Запах его затылка, прежде чем его унесли, потом только мое тело, запах пота и желтые стены, от которых подступает тошнота. Через несколько недель они точно поговорили с моим отцом, потому что по лестнице в своих тщательно протертых очках поднялся доктор Турсен. Увидев его, Бриккен приоткрыла окно, чтобы проветрить в доме, хотя для этого явно было еще холодновато. Самые лучшие баночки Кошака я спрятала за пакетом с мюсли на верхней полке кухонного шкафа. Доктор Турсен был все так же худ, руки и ногти такие же чистые и ухоженные, но голова абсолютно седая. Под носом все такие же ровные, блестящие усы, подпрыгивавшие, когда он говорил.

Посмотрев на баночки, оставшиеся на моем ночном столике, он покачал головой.

– Есть лекарства получше.

И он прописал мне те самые белые таблетки, которые стояли за пакетом с мюсли. Больше мне ничего и не требовалось.

– У нас есть возможность госпитализации, если пожелает госпожа Муэн-Улефос.

Госпитализация. Меня закатают, как огурец в банку.

Вероятно, речь шла о Норрфлю, но таблетки не дали прорваться панике – она ощущалась не сильнее, чем укус слепня.

Госпожа Муэн-Улефос покачала головой.

Это был правильный ответ. Доктор улыбнулся.

– Хорошо.

Похоже, вопрос был исчерпан.

Каждый день я начинала с того, что стелила постель и шла к полке, где лежали мюсли. Минут через пятнадцать время сажало меня в лодочку из коры и уносило далеко-далеко, к необжитым лесам. Вскоре я уже лежала не в кровати, а на клетчатом пледе, размышляя о том, как спит в это время года лес. Как снег вскоре приглушит сопение спящих животных. Медведи спят. Муравьи спят. Лиственные деревья спят. Все тихо. Мир упакован двойную дозу ваты. Иногда заходила Бриккен и раздвигала шторы, я не возражала. Иногда заглядывал и Даг, хотя еще не пора было ложиться спать – это было еще до того, как он перестал смотреть на меня. О Бу заботилась Бриккен – по этому поводу никто ничего не говорил, она и так частенько им занималась.

И вот настал день, когда на пороге возник Руар. Я лежала на постели, когда дверь распахнулась и комната заполнилась светом. Заходить он не стал, стоял и смотрел на меня.

– Жду тебя в кухне, Кора, – сказал он. – Я сварил кофе.

Не больше и не меньше. Достаточно.

Он увидел меня, и все изменилось.

Всего две вещи каждому из нас приходится делать. Первая – это умирать, вторая – выбирать. Твоя жизнь принадлежит тебе. Руару удалось поднять меня на четвертый день пятой недели после прихода доктора Турсена. Тогда я и сделала свой выбор. Часы показывали половину одиннадцатого. Он сварил мне кофе. Я оделась и спустилась вниз. Внизу меня ждал кофейник с кофе, как и обещал Руар. Его чашка все еще была теплая. В окно я увидела, как он борется с дровами позади засыпанных снегом картофельных гряд. Заморозки украсили оконные стекла морозными узорами. На стекле я увидела отпечатки носов Дага и Бу. Представила себе, как смеялся ребенок, как ему нравилось, как он не хотел отрываться от стекла. Но у меня не поднялась бы рука его ударить.

Руар попросил меня спуститься. Несколько минут я стояла неподвижно, вдыхая запах свежего кофе, готовки и средства для мытья посуды. Из комнаты доносился шумок – Бриккен задремала над своим вязанием, сидела и похрапывала. Бу спал на их кровати. Дедушкины часы звякнули, когда я закрыла дверь в комнату. Кошка лежала на моем стуле, но я открыла дверь и вышвырнула ее на снег. Налила нового кофе в чашку Руара и стала пить, прикасаясь губами к тому месту, которое он только что подносил ко рту, ощущая вкус сахара, который он себе положил. Потом надела передник и принялась тереть столешницу и дверцы шкафов, так что запах хозяйственного мыла и чистящего средства вытеснил все мои мысли. Закончив, я занялась столовой, потом прихожей, своей кухней на втором этаже.

И на следующий день специально для меня был сварен кофе, и тогда я натерла полы в спальне так, что они заблестели. Я была не совсем в себе, но от уборки мне становилось легче. Все сияло. Хотя я терла и мыла против ветра – по еще не просохшему после мытья полу проходил грязными сапогами Даг. Коричневые следы, тут и там с полосками навоза. Такое случалось не раз и не два. Под конец я вышла из дома и нашла куст шиповника. Похоже, на следующий день Даг чесался всю рабочую смену— ему в свитер я набила волосков шиповника. Каждый должен уметь постоять за себя, так уж повелось. Пожалуй, осознание этого факта вызревало во мне, и от него блестели глаза.

Я всегда отличалась тревожностью. Всегда такая была. Руар успокоил меня.

– Все образуется, Кора, – сказал он как-то, когда я достала из-под мойки средство для мытья. – Побереги тряпку и дай грязи отдохнуть. Когда камешки скрипят под подошвами, они не ломаются, а только хнычут немножко.

То ли эти его слова, то ли таблетки привели к тому, что позднее в тот год я произнесла те слова. Руар уронил кусок сахара, и я как раз наклонилась, чтобы поднять его, когда в моем сознании пронеслась жемчужная таблетка. Я расправила плечи, хотя спина болела. Ощутила тепло руки Руара, отдавая ему сахар. И ответила на вопрос, который никто не решался задать. Думаю, это произошло на самом деле; я сказала, глядя прямо в глаза Руару:

– Больше не пойду к озеру.

– Отлично, Кора, – ответил он. – Очень хорошо.

– Но знаешь, – продолжала я, насколько я помню. – Я не боюсь умереть, Руар. Боюсь, что мне никогда не выпадет пожить по-настоящему.

Ну, а теперь? Живу ли я по-настоящему? Мои жемчужины за пакетом мюсли погружают мир в вату, однако во мне звучит какое-то эхо. Бриккен владеет всей комнатой, в которой сидит, владеет памятью о Руаре, но и она со временем умрет, как умерла кошка, как умер он сам, это может произойти быстро или растянуться надолго – не ей решать. Мне следовало бы подняться со стула и уйти, швырнув в нее пучок острых игл правды, или попросить ее собрать свои вещи и убраться отсюда. Каждый держит в руках свою судьбу, но иногда ее держит в руках кто-то другой. Кому как не мне это знать – мне довелось нести ответственность и за себя, и за других. Как с колбасой много лет назад, когда я наконец уселась за стол, а Даг встал с буханкой хлеба в руке, разинув рот, как голодный вороненок.