Чтение онлайн

Ибо плодами трудов их воспользуются чужеземцы, и имущество их расхитят, домы их разрушат, и сыновей их поработят, потому что в плену и в голоде они рождают детей своих".

Третья книга Ездры, 16, 41-47.

– Читаю Сенкевича " Камо грядеши " и от слез букв не вижу.

– Ну, пробулькали они всю ночь...

(апостолы-рыбаки, не поймавшие рыбы)

Евангельский текст взрывчат смыслом. От него - сияние смысла, и если что-то не видим, то не потому, что темно, но оттого, что много, что смысл слишком яркий - ослепляет. К нему можно - всю жизнь. Не иссякает. Как солнце. Блеск его поверг в изумление варваров, и они уверовали. Искусства здесь нет - при всех притчах. Прямое чувство - оттуда, без посредников. Искусство всегда вторично. Иносказание. А здесь - вся прямота. Исхождение духа и чуда. Иносказаниям - подсобная роль. Ради нашего несовершенства. "Эстетический подход" не возможен. Легче весь мир вообразить иносказанием, нежели эту книгу...

– Если, говорит, мне срок сократят, то я...

– Господь сделает, - отвечаю.

Вдохновенный Оранг. Пятидесятник. Первозданный, диковатый мордвин. Между прочим, был циркачом, странствовал, прохлаждался в Париже. Говорит с пониманием.

– И все отправления текут по фарфоровым дорожкам, и ни одна капля не пропадает!..

(О европейских клозетах)

В нем ощутима, я бы назвал, какая-то физика духа. Главное дело дышать (потому что в воздухе - дух?). Мне он посоветовал:

– Дыши больше - выживешь!

С братьями по вере не в ладах. Слишком для них эксцентричен. Мыслит и живет обособленно. Старый самец. Фокусы этимологии - попытки овладеть дыханием языка и через слово понять корень вещей. Эдем - равнозначен - Адам (то же - "человек" по-мордовски). В середине Эдема-Адама расположены органы пола - древо греха и познания. Здесь-то и сорвано яблоко. Телесно. В аналогиях не церемонится. Но через грубое дух осязается реальнее, тверже. Мистику, нисхождение духа сравнивает с выпивкой, с дамским соблазном. Одно дело - каждый день, другое - раз в месяц. Такова же яркость прямых потусторонних контактов.

По вечерам за бараком в одиночку громко молится на ангельских языках. Пророчествует. Свобода в обращении с текстами. Бесформенность этих веяний, дающая силу судить обо всем бесстрашно, по-крупному. Меня он называет (с ударением) - человек.

– Человек, ты здесь нужнее!

Мне это лестно.

Рассказывая о своих откровениях - с воздетыми руками, в витках бороды, похож на Самсона, объявшего космос и Бога в восторженном самозаклании:

– Пусть все бомбы - атомные, водородные - сбросят на меня одного!

Он алчет подвига. В эти мгновения, мнится, сливается со Вселенной и говорит о себе, пережившем состояние транса:

– Небо открылось. Заревел, как паровоз. Руки во все стороны - прилипли к стенам!..

Он сам себе кажется лесом.

Ночью ему приснилось, что язык у него воспламенился во рту, и в тот же день, став на молитву, он заговорил впервые на иных языках - пройдя Крещение Духом.

Певцы (почти по Тургеневу). Демонстрация не себя, не таланта, но песни. Чья песня сильнее? И признание силы соперника с легким сожалением в голосе. Но не - "хорошо поешь", а - "песня хорошая". Желание превзойти, победить самим текстом. Певцы могли бы отирать белье или что-то мастерить по-тихому, но тогда уже отставляя немного в сторону работу и чуточку начеку, со вниманием к песне.

"Побежденный" разрыдался. Не от поражения - от стиха, подошедшего к горлу: - Наших братьев вспомнил...

Слишком трогательные слова, Слишком близкое, буквальное восприятие текста. Мотив, мелодия не так уж существенны. Если угодно, певцы перейдут на речитатив, на чтение любимых куплетов, наконец - на пересказ песни: настолько важен ее смысл, а совсем не "художественное исполнение".

Искал объяснение образу Троеручицы, но никаких цветов, которые бы Дева Мария срывала третьей рукой, никто из стариков не вспомнил. Кроме Иоанна Дамаскина, у которого заступни-чеством Богородицы отросла отрубленная рука (что послужило, возможно, основой иконографии Троеручицы), нашлась, однако, еще одна версия, по всей видимости апокрифическая. Скитаясь по земле, Богоматерь зашла переночевать в кузницу. Там были кузнец и его безрукая от рождения дочка. Вот как это поется в странническом духовном стихе:

В двери кузницы Мария

Постучалась вечерком:

– Дай, кузнец, приют мне на ночь,

Спит мой Сын, далек мой дом.

Отворил кузнец ей двери:

Матерь Божия стоит,

Кормит Сына и на пламя

Горна мрачного глядит.

Летят искры, ходит молот,

Мастер дышит тяжело,

Часто дланью огрубелой

Утирает он чело.

Рядом девочка-подросток

Приютилась у огня,

Грустно бедную головку

На безрукий стан склоня.

Несколько строф в своей узловатой манерности великолепны. Но в общем-то стих обедняет сюжет, переводя его в сентиментальное русло уличной песенки прошлого века ("Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал"). Песенка сама по себе хороша, но в данном случае сюжет как-то крупнее и крепче речевого строя, которым он преподан. Кузнец кует гвозди и вдруг начинает пророчествовать... От ужаса Мария выронила Младенца, а безрукая девочка сделала движение поймать, удержать и - удержала. Стих, к сожалению, несколько расслабляет это чудо. Я не мог удержаться, чтобы не заменить одного "малютку" Младенцем и "ручки" руками.

Говорит кузнец: - Вот дочка

Родилась калекой, что ж!

Мать в могиле, дочь со мною,

Хоть и горько, да куешь.

Вот начал ковать я гвозди,

Четыре из них меня страшат

Эти гвозди к древу казни

Чье-то тело пригвоздят.

Я кую и словно вижу:

Крест тяжелый в землю врыт,

На кресте твой Сын распятый,

Окровавленный висит.

С криком ужаса малютку

Уронила Божья мать.

Быстро девочка вскочила,

Чтоб Младенца удержать.

В Богом данные ей руки

Лег с улыбкою Христос.

– Ах, кузнец, теперь ты счастлив,

Мне же столько горьких слез!

Мне вспомнилось, что в старину кузнецов почитали колдунами. Я вижу эту сцену больше в манере Рембрандта - за счет мрачного горна и горящих, как свечи, гвоздей, вперемешку с сыплющимися искрами и темным пением мужика-колдуна...

А снег опять валит. И нет сил его удержать.

Все больше и больше мне нравится лагерная зима. Душа глубже, душе глубже - под бушлатом.