Чтение онлайн

— Но все-таки пластинки достаточно дорогие, чтобы ради них стоило забираться на север, в Исландию, и пытаться разыскать другие экземпляры. Вы собирались встретиться с Гудлаугом для того, чтобы узнать, остались ли у него какие-то пластинки?

— Уже какое-то время я переписываюсь с двумя-тремя исландскими коллекционерами. Это началось задолго до того, как во мне проснулся интерес к Гудлаугу. К сожалению, пластинок с его исполнением больше не сохранилось. Исландские коллекционеры ничего не нашли. Мне, возможно, удастся заполучить один экземпляр из Германии через интернет. Я приехал сюда, чтобы встретиться с этими коллекционерами, увидеться с Гудлаугом, чьим пением я восхищаюсь, и для того, чтобы пройтись по блошиным рынкам, изучить ассортимент.

— И вы живете доходами от собирательства?

— Нет, едва ли, — ответил Уопшот, придвинув к себе пачку «Честерфилда»; его пальцы побурели от многолетнего курения. — Я унаследовал состояньице. Недвижимость в Лондоне. Веду дела, но большую часть времени посвящаю своей коллекции пластинок. Можно сказать, у меня такая слабость.

— И вы собираете мальчиков-солистов.

— Да.

— В эту поездку нашли что-нибудь интересное?

— Нет, ничего. В Исландии не берегут древности. Все тут должно быть новым. К старому относятся как к хламу, не представляющему никакой ценности. По-моему, в вашей стране с пластинками обращались плохо. Их выбрасывали. После смерти владельца, к примеру. Никто не проявлял к ним интереса. Прямиком на помойку. Я долгое время считал, что рейкьявикское предприятие «Сорпа» — это сообщество коллекционеров. Его часто упоминали в электронной рассылке. Потом выяснилось, что это концерн, который занимается переработкой мусора. Здешние коллекционеры находят в отбросах всевозможные сокровища и продают их через интернет за хорошую цену.

— Исландия представляет какой-то особый интерес для коллекционера? — спросил Эрленд. — Есть ли здесь что-то единственное в своем роде и неповторимое?

— Главный козырь Исландии для собирателя пластинок — ограниченный рынок. Каждая пластинка выходила небольшим тиражом и долго не залеживалась в магазинах, а потом пропадала полностью и навсегда. Как записи Гудлауга.

— Должно быть, увлекательно собирать что-либо в таком мире, который ненавидит все старое и ветхое. Наверное, чувствуешь удовлетворение от того, что считаешь себя спасителем культурных ценностей.

— Мы маленькая группка чудаков, пытающихся противостоять обезличиванию, — ответил Уопшот.

— Так ведь это еще и прибыльно.

— Иногда.

— Что случилось с Гудлаугом Эгильссоном? Кем стал этот чудо-ребенок?

— То, что обычно происходит со всеми чудесными детьми, — ответил Уопшот. — Он стал взрослым. Я в точности не знаю, что с ним случилось, но он больше никогда не пел, ни в юношеском возрасте, ни будучи взрослым. Карьера певца оказалась короткой, но прекрасной, а потом он сделался как все и перестал быть единственным и неповторимым. Больше никто не носил его на руках, и ему этого наверняка недоставало. Требуется сильный характер, чтобы выдержать славу и почитание в таком юном возрасте, но когда люди поворачиваются к тебе спиной — нужно быть железным.

Уопшот посмотрел на часы, висевшие над стойкой бара, потом на свои наручные и кашлянул.

— Я улетаю в Лондон вечерним рейсом, и мне надо закончить кое-какие дела, прежде чем я сяду в самолет. Вы хотели узнать еще о чем-нибудь?

Эрленд взглянул на него:

— Нет, я думаю, это все. Мне казалось, что вы улетаете завтра.

— Если я могу быть еще чем-либо полезен, вот моя визитка, — сказал Уопшот, доставая карточку из нагрудного кармана и протягивая ее Эрленду.

— Рейс поменяли? — поинтересовался детектив.

— Во-первых, я не встретился с Гудлаугом, — начал Уопшот. — Во-вторых, я закончил большинство из тех дел, которые наметил на эту поездку, так что сэкономлю ночь в отеле.

— Еще одна мелочь, — сказал Эрленд.

— Какая?

— Сейчас подойдет биотехник и возьмет у вас образец слюны, если вы не возражаете.

— Образец слюны?

— В связи с расследованием убийства.

— Почему слюны?

— Не могу вам пока сказать.

— Вы меня подозреваете?

— Мы берем анализы у всех, кто был знаком с Гудлаугом. В связи с расследованием. Не воспринимайте на свой счет.

— Понимаю, — ответил Уопшот. — Слюна! Странно.

Он улыбнулся, и Эрленд увидел его нижние зубы, потемневшие от табачного дыма.

Они вошли в отель через парадный вход — тщедушный старик в инвалидном кресле, а позади него невысокая женщина, такая же тощая, с орлиным носом, тонким и заостренным. Ее глаза, суровые и просверливающие насквозь, оглядывали вестибюль. Женщине было лет шестьдесят; одета в толстое коричневое зимнее пальто, высокие черные кожаные сапоги. Она толкала инвалидное кресло перед собой. Старику на вид за восемьдесят. Седые пряди волос торчали из-под шляпы, изможденное лицо было почти белым. Он сидел в кресле, сгорбившись. Бледные, костлявые руки выступали из рукавов его черного пальто. Вокруг шеи обвязано черное кашне. Толстые очки в черной роговой оправе увеличивали его глаза, делая их похожими на рыбьи.

Женщина толкала кресло к стойке регистрации. Старший администратор уже вышел из своего кабинета и наблюдал за их приближением.

— Я могу быть вам полезен? — спросил он, когда они подошли к стойке.

Мужчина в кресле даже не удостоил его взглядом, а женщина спросила, где они могут найти полицейского инспектора по имени Эрленд, который, как ей сказали, находится по долгу службы в отеле. В тот момент, когда эти двое появились в вестибюле, Эрленд как раз выходил из бара в сопровождении Уопшота. Странная пара сразу же привлекла его внимание. В них было что-то такое, что напоминало ему убитого.

Он подумал, что ему следует посадить Уопшота под арест и запретить ему пока что лететь в Лондон, но не мог найти достаточно веских оснований для задержания англичанина. «Кем могут быть эти люди — мужчина с глазами как у трески и женщина с орлиным носом?» — гадал Эрленд. И тут старший администратор увидел полицейского инспектора и помахал ему рукой. Эрленд собрался попрощаться с Уопшотом, но того и след простыл.

— Эти господа спрашивают вас, — сказал администратор, когда Эрленд подошел к стойке.

Эрленд шагнул вперед. Рыбьи глаза уставились на него из-под шляпы.

— Вы Эрленд? — старческим глухим голосом спросил мужчина в инвалидном кресле.

— Вы хотели поговорить со мной? — поинтересовался полицейский. Женщина с орлиным носом выпрямилась.

— Это вы расследуете дело о смерти Гудлауга Эгильссона в этом отеле? — спросила она.

Эрленд утвердительно кивнул.

— Я его сестра, — сказала женщина. — А это наш отец. Мы можем поговорить наедине?