Чтение онлайн

Эрленд прикусил язык на полуслове. Он не был уверен, что стоит рассказывать о любовнике Гудлауга, которого тот просил называть себя «маленькой принцессой».

— А мне ничего не известно, — сказала Стефания, — кроме, разумеется, того, что у него на стене висело это изображение. Может быть, он мучился воспоминаниями о случившемся. Может быть, у него в душе творилось что-то такое, о чем мы никогда не узнаем.

— Как вы познакомились с Генри Уопшотом?

— Он заявился к нам однажды, чтобы поговорить со мной и с отцом о пластинках Гудлауга. Этот англичанин хотел выяснить, есть ли они у нас. Он приходил в прошлом году на Рождество. Сказал, что узнал о Гудлауге и его семье через каких-то коллекционеров, и сообщил нам, что пластинки Гудлауга очень дорого стоят за границей. Он уже говорил с моим братом. Тот отказался продавать ему свои записи, но потом передумал.

— И вам захотелось получить часть барыша, не так ли?

— Мы считали это в порядке вещей. С нашей точки зрения, у него было не больше, пусть и не меньше, прав на пластинки, чем у отца. Ведь папа приобрел остаток тиража на свои деньги.

— Речь шла о значительной сумме? Сколько Уопшот предлагал за пластинки?

Стефания задумчиво кивнула:

— Миллионы.

— Это совпадает с нашими данными.

— Этот Уопшот довольно богат. Мне показалось, что он не хотел, чтобы пластинки попали на коллекционный рынок. Если я его правильно поняла, он собирался стать владельцем всех имеющихся в наличии экземпляров и воспрепятствовать тем самым их широкому распространению. Уопшот не скрывал своих намерений и был готов заплатить невероятную сумму за все пластинки. Думаю, ему удалось уговорить Гудлауга как раз перед Рождеством. Но похоже, что-то изменилось, раз Уопшот напал на моего брата.

— Напал на вашего брата? О чем это вы?

— Ну, вы ведь его арестовали?

— Да, но у нас нет никаких доказательств его виновности, — возразил Эрленд. — Что вы имели в виду, говоря, что что-то изменилось?

— Уопшот приезжал к нам в Портовый Фьорд. Он сообщил, что ему удалось договориться с Гудлаугом о покупке пластинок, и, по-моему, хотел удостовериться, что других экземпляров нет. Мы сказали ему, что у нас ничего не осталось и что Гудлауг забрал весь тираж, когда ушел из дома.

— Поэтому вы и приехали в отель, чтобы встретиться с братом, — подытожил Эрленд, — чтобы получить свою часть от прибыли?

— На нем была швейцарская ливрея, — ответила Стефания. — Он стоял в дверях и помогал иностранцам носить чемоданы в автобус. Я довольно долго наблюдала за ним, прежде чем он заметил меня. Я сказала, что нам надо поговорить о пластинках. Он спросил об отце…

— Это отец послал вас к Гудлаугу?

— Нет, он бы никогда так не поступил. После травмы он не хотел слышать даже имени Гудлауга.

— Однако Гудлауг, увидев вас в отеле, первым делом спросил о нем.

— Да. Мы спустились к нему в комнату, и я поинтересовалась, где пластинки.

— Они в надежном месте, — ответил Гудлауг и улыбнулся сестре. — Генри сказал, что говорил с тобой.

— Он сообщил, что ты собираешься продать ему пластинки. Папа считает, что ему принадлежит половина экземпляров, и мы хотим получить пятьдесят процентов от суммы, которую ты за них выручишь.

— Я передумал, — ответил Гудлауг. — Никому я ничего не продаю.

— А как же Уопшот?

— Был ужасно недоволен.

— Он предложил за них солидную сумму.

— Я смогу получить больше, если сам стану продавать их по одной. Они вызывают бешеный интерес у коллекционеров. По-моему, Уопшот собирается сделать то же самое, а все его заверения, будто он хочет приобрести пластинки, чтобы они не дошли до рынка, — чушь собачья. Он намерен продать их и обогатиться за мой счет. Как и раньше, все так и норовят на мне нажиться, и не в последнюю очередь — папочка. Ничего не изменилось. Ничего.

Они долго смотрели друг другу в глаза.

— Приходи домой и поговори с отцом, — предложила Стефания. — Ему недолго осталось.

— Уопшот до него тоже добрался?

— Нет, они разминулись. Но я рассказала о нем папе.

— И что он сказал?

— Ничего. Только то, что он хочет свою долю.

— А ты?

— Что я?

— Почему ты так и не ушла от него? Почему не вышла замуж и не создала собственную семью? Это ведь не твоя жизнь, которой ты живешь! Это его жизнь! А твоя где же?

— Думаю, она в инвалидном кресле, в которое ты усадил отца, — выкрикнула в сердцах Стефания. — И не смей спрашивать о моей жизни!

— Он получил над тобой ту же власть, какую когда-то имел надо мной.

Стефанию охватил гнев.

— Кто-то должен был позаботиться о нем. Его любимец, его звездочка оказался безголосым педиком, который столкнул папочку с лестницы и с тех пор не осмеливается поговорить с ним. Который по ночам приходит домой, сидит там и смывается, пока отец не проснулся. Какую власть он имеет над тобой? Ты думаешь, что освободился от него целиком и полностью? Но посмотри на себя! Посмотри на себя самого! Что ты из себя представляешь? Скажи-ка мне! Ты ничтожество! Тряпка!

Она замолчала.

— Прости меня, — сказал он. — Я не хотел начинать этот разговор.

Стефания не стала ему отвечать.

— Он спрашивает обо мне?

— Нет.

— Никогда обо мне не говорит?

— Никогда.

— Его раздражает мой образ жизни! Его раздражает мое естество! Он не переносит меня! До сих пор!

— Почему вы мне сразу не рассказали? — спросил Эрленд. — Зачем было играть в прятки?

— В прятки? А разве это не очевидно? Я не имела никакого желания перетряхивать грязное белье своей семьи. Мне казалось, что таким образом я смогу защитить нас, нашу частную жизнь.

— Это был последний раз, когда вы виделись с братом?

— Да.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Да.

Стефания посмотрела на него:

— Что у вас на уме?

— Разве вы не застукали его в компании молодого человека за тем же занятием, за каким его некогда застал ваш отец? И вы взорвались. Именно в этом была причина ваших несчастий, и вы решили положить этому конец.