Чтение онлайн

Обозначаются в воздухе радужные миражи за плечами князя, что нависает угрозой. Подросток же желает быть пронзенным ими. Попробовать на вкус, постичь, сделать своими. Утирает нос.

– Нет, мой господин, – произносит спокойно. – Я честно сразил их в борьбе за своих жертв, – нотки мстительной издевки. – Не мог я позволить проигравшим мне братьям вернуться с пустыми руками и покрыть себя позором.

Подсчитывает уши Страж:

– Он принес больше других, господин.

Стук сердца. Облизывается подросток, не сводит агатовых очей с князя, что глухо хмыкает. Впитывает жадно память. Каждый миг, длящийся для подростка вечность, пока живой Бог принадлежит только ему. Четырнадцатилетнему юнцу, который постиг свой истинный смысл.

– Как твое имя?

– Имя мне Сун, мой господин, и каждую смерть я посвящаю вам, – распирает оскал слепящего счастья. Утоленный было голод теперь жаждет большего. Одобрение в мути княжеских глаз. – Если вы когда-нибудь решите смиловаться надо мной и пожаловать возможность сразиться за звание старшего Стража, я буду несказанно горд служить подле вас. Иль сгину в борьбе за оказанную честь. Иного мне в жизни не нужно.

[1]Отсылка к «облегченной» версии самурайского обычая «Сюкю но агэру». Данная версия широко применялась самураями в Корее во время войны 1592-1598 гг. Вместо того, чтобы забрать в качестве трофея целую голову убитого врага, самураи ограничивались ушами и носами. В Киото существует монумент Мимизука или «Могила ушей», где закопаны десятки тысяч ушей и носов убитых в ходе той войны корейцев.

[2]Отсылка к обычаю самураев «Сюкю но агэру» или «снятия голов», когда самурай отрезал голову поверженному врагу в качестве доказательства своей победы. Имели место и церемонии любования подобными трофеями.

Стелется туман, поглощая звуки, пока окрашивается мир в синий. Глубокий, влажный, горьковато-пыльный. Несет воды река, теряясь в полумраке. Засеяны поля: опрокинутые зеркала, зияющие порталами в неизведанное. Вороний крик не ждёт ответа от городских огней.

– У тебя хорошо получается, – хвалит княгиня.

Убирает отросшие белокурые кудри за уши сыну, пока тот сосредоточенно вяжет узелки.

– Не спеши. Должно получаться ровно.

– Хорошо, матушка.

Ручной барабан с привязанными к нему бусинками. Тряпичный лисенок на приготовленной ко сну постели. Незамысловаты игрушки, ведь негоже баловать. И не сыскать среди игрушек мяча, как не сыскать и ручного зеркальца.

Дурная примета. Дурная и страшная давать дитя вещи покойников, даже если те их никогда не касались, ведь сколько иных мячей и зеркал существует. Но щемит материнское сердце, не стерпеть. Их черты, их запах, их тепло, их голоса, их имена. Две тени, являющиеся во снах, две тени, плывущие в лодках, две тени, поселившиеся в саду.

– Матушка, – женщина невольно вздрагивает. – А у вас есть родители? – бубнит мальчик, продевая одну нить в петельку другой.

– Когда-то были.

– Когда-то?

– Мой отец рано умер, наказав матери исполнить его долг.

– Какой?

– Выдать дочерей замуж.

Мальчик увлеченно мычит.

– А у меня тоже будет жена? – вопрошает серьезно, и женщина отзывается смешком.

– Будет.

– Как матушка? – светлые брови хмурятся. Материнские пальцы тут же торопятся разгладить пролегшую морщинку.

– Если ты так пожелаешь.

Мальчик удовлетворенно кивает. Принимается за новый узелок.

– А у отца тоже есть родители?

– Нет. У него их не было.

– Почему? – изумляется мальчик. Откидывается в материнские объятья, что отвечают тревогой.

Тени следуют за мановением огня фонарей. Потрескивает фитиль в блюдце с маслом. Халцедон серег: изменчивый свет граней.

– У Цветов императорского сада нет ни родителей, ни сестер, ни братьев.

Хризантема. Самая тихая и неприметная, но сумевшая привлечь внимание юного наследника. Зацвела столь неожиданно яростно, столь пышно, что передушила остальные Цветы за одну ночь. Ночь Багровых Слез, когда вся столица погрузилась в рыдания и стон, когда половину дворца сравняли с землей, когда кончилась одиннадцатилетняя эпоха регентства, и наследник сумел вернуть династии престол.

– Гор, послушай меня, – мальчик взволнованно приоткрывает рот, а мать склоняется ближе, дышит страхом. – Я скажу тебе то, что ты должен запомнить навсегда.

Любимая Хризантема нынешнего императора. Кровавая Хризантема. Устлавшая путь телами, игравшая радужными бликами, наслаждавшаяся вседозволенностью. Дикий зверь, в Ночь Багровых Слез выпущенный из заточения хозяйской рукой.

Ходили слухи, что смех Хризантемы был слышен даже за пределами дворца. Ходили слухи, что Хризантема не замечала ранений. Ходили слухи, что Хризантема остановилась лишь у подножия трона.

– Твой отец уб…, – женщина проглатывает слово, – победил многих для того, чтобы наш император обрел власть. Его сила велика. Ты должен слушаться отца. Понял, мой малыш? Слушаться во всем, что бы он тебе ни сказал, что бы ни велел. Всегда чти его, – объятья, порывистые, впивающиеся пальцами в ткань на детской груди, поцелуи усыпают лоб, щеки, куда попадают. Скоро пробудится дар, и обратит князь свой взор на дитя. Прижимается щекой к макушке сына княгиня, сдерживая сухие слезы. – И тогда я буду счастлива. Обещай мне, Гор. Обещай, что будешь покорен.

– Обещаю, матушка.

Глухой рокот грома. Скатывается ливень по крыше беспокойной дробью. Лисенок приник к мерно вздымающейся груди. Спит мальчик, уткнувшись носом в изгиб локтя, и хмуры его брови.

Потому что безлик белоснежный мир во сне. Утопает в метели, наполненной далеким звоном. Что-то возвышается в эпицентре бурана неясным исполинским силуэтом, а от ледяного ветра слезятся глаза, щиплет кожу и перехватывает дыхание.

Люди вдали на краю пропасти – сотни и тысячи фигур, застывшие в небытие словно насекомые в янтаре. Выпускают из уст радужные всполохи под гулкую хрустальную песнь, что вдруг затекает княжичу в уши, пробирается по черепу, пропитывает кости.

И видит за метелью мальчик первозданную Пустоту. Окунается в неё на долю мгновенья, достаточную, чтобы осознать. Ни звука, ни формы, ни образа, ни запаха, ни движения, ничего там нет. Растворено безвозвратно в бесконечности. Матерь всего сущего Пустота, она же всего сущего конец.

Открывает рот княжич. Схватившись за голову, валится на колени. Боль же крюками вытягивает из него радужную песнь, бесцветные пятна разрастаются на коже. Две девочки стоят пред мальчиком. Две девочки с кровавыми подтеками на синюшных губах.