Чтение онлайн

Творцы английской внешней политики 1906–1914 годов в своих мемуарах сделали все возможное для оправдания поразительного сочетания: военно-стратегические обязательства вкупе с уклонением от практических и политических обязательств 154. Их доводы не слишком убедительны. По большому счету (как указывала Зара Стейнер), неопределенность английской позиции скорее приблизила войну на континенте, чем устранила ее опасность, поскольку укрепила решимость немцев пойти на превентивный удар 155. Чего точно не добилась английская политика – так это не сделала неминуемым вступление страны в войну. Напротив, вступление в войну едва ли стало возможным.

В начале 1914 года Курт Рицлер, секретарь Бетман-Гольвега, опубликовал (под псевдонимом) книгу “Основные черты современной мировой политики”, в которой указывал, что беспрецедентный масштаб вооружений в Европе представляет собой “вероятно, самую запутанную, насущную и трудную проблему нашего времени”. Эдвард Грей, при объяснении причин войны предпочитавший обходиться без “человеческого фактора”, позднее соглашался с этим. “Колоссальный рост вооружений в Европе, – отмечал он в послевоенных мемуарах, – а также чувство незащищенности и вызванный ими страх сделали войну неизбежной. Мне кажется, что это самое верное толкование истории… подлинное, окончательное изложение причин Великой войны” 1.

Историки, которые подыскивают для грандиозных событий серьезные причины, склонны рассматривать предвоенную гонку вооружений как вероятную причину Первой мировой войны. Дэвид Стивенсон писал: “Самоусиливающийся цикл повышенной боеготовности… стал важным элементом кризиса, который привел к катастрофе… Гонка вооружений… стала необходимой предпосылкой войны” 2. Дэвид Герман пошел еще дальше. Он выразился в том духе, что “коридоры возможностей для победоносных войн” закрывались, а “гонка вооружений приблизила Первую мировую войну”. Если бы Франца Фердинанда убили в 1904-м или даже в 1911 году, то, по мнению Германа, войны не было бы. Именно “гонка вооружений… и рассуждения о неизбежных и превентивных войнах” сделали гибель эрцгерцога в 1914 году поводом к вооруженному конфликту 3.

И все-таки и Стивенсон, и Герман признают, что не существует исторического закона, согласно которому любая гонка вооружений приводит к войне. Опыт холодной войны показывает, что гонка вооружений способна удерживать два военно-политических союза от прямого столкновения и может закончиться устранением одного из противников, не приводя к полномасштабной войне. Напротив, события тридцатых годов XX века доказывают опасность недовооружения: если бы Англия и Франция после 1933 года вооружались наравне с Германией, Гитлеру было бы гораздо труднее убедить своих военачальников в возможности ремилитаризации Рейнской зоны или пойти на риск войны с Чехословакией.

Суть гонки вооружений до 1914 года заключается в том, что одна сторона проиграла ее – или решила, будто проиграла. И именно это убедило ее лидеров пойти на открытый конфликт, пока отставание не стало слишком большим. Курт Рицлер ошибался, говоря, что “чем активнее вооружаются народы, тем значительнее превосходство одного народа над другим, если расчеты складываются в пользу войны”. Напротив, для стороны, проигрывающей гонку вооружений, выигрыш от отставания (возможно, лишь предполагаемый) крайне мал для того, чтобы отважиться на открытый конфликт. Парадокс заключается в том, что Германия (держава, считавшая, что она начала проигрывать гонку вооружений) пользовалась репутацией страны гораздо более воинственной.

Кроме рассмотренных выше экономических и империалистических противоречий, историки, как правило, видят главную причину ухудшения англо-германских отношений в соревновании в области военного судостроения 4. Скоро, однако, стало ясно, что у германской программы было мало шансов. Победа англичан в соревновании оказалась настолько убедительной, что трудно всерьез рассматривать его как причину Первой мировой войны.

В 1900 году военно-морской министр граф Селборн мрачно заметил, что “официальный союз с Германией” – это “единственная альтернатива постоянно растущему ВМФ и его постоянно растущему бюджету” 5. К 1902 году он радикально изменил точку зрения. Теперь Селборн считал, что немцы строят флот, “готовясь к войне с нами” 6. Вывод небеспочвенный. Еще в 1896 году капитан 3-го ранга (позднее адмирал) Георг фон Мюллер выразил суть германской Weltpolitik: ослабить “владычество Англии над миром и сделать колониальные владения доступными для центральноевропейских стран, которым необходимо расширять территорию” 7.

Правда, программа Тирпица необязательно означала приготовления к войне. Флот отчасти предназначался для обороны: угроза морской блокады Германии в случае войны с Англией была довольно реальной 8. Намеченный наступательный потенциал немецкого флота был также ограничен. Тирпиц стремился дать Германии флот достаточно сильный (60 кораблей), чтобы риск войны стал для английского ВМФ неприемлемо высоким. В 1899 году Тирпиц объяснял кайзеру, что это заставит Великобританию “уступить Вашему Величеству влияние на море в той мере, какая позволит Вашему Величеству проводить мировую политику” (то есть, другими словами, без борьбы) 9.

Таким образом, германский флот предназначался для того, чтобы бросить вызов почти абсолютному господству английского ВМФ. Точнее, он мог бы бросить вызов – если бы в Лондоне не заметили, как немцы его строят. Пока строился флот, Германия, по словам Бюлова, была подобна “гусенице, которая собирается превратиться в бабочку” 10. Увы, “куколка” была слишком прозрачна, и даже непрофессиональная английская разведка могла узнать о строительстве линкора, особенно если оно было одобрено рейхстагом.

К 1905 году, после первых реформ флота Джона Фишера, глава Разведывательного управления ВМФ смог с уверенностью охарактеризовать превосходство над Германией как “подавляющее” 11. Это довольно верное замечание. В 1898–1905 годах число линейных кораблей у Германии увеличилось с 13 до 16, а английский линейный флот в то же время вырос с 29 до 44 кораблей. Этого было мало для “двухдержавного стандарта” (1889), но совершенно устраняло угрозу со стороны Германии. И напоминало Берлину об английской угрозе: уже в 1904–1905 годах немцы опасались упреждающего нападения англичан с моря 12. Первоначально Тирпиц стремился построить флот, который соотносился бы с английским как 1,5:1. Как показано в таблице 7, немцы и близко не подошли к этому показателю.

Таблица 7. Суммарное водоизмещение английского и германского ВМФ (1880–1914 гг.)

источник: Kennedy, Great Powers, p. 261.

Кампания, начатая в 1909 году английской консервативной прессой, подтверждает это. Английские паникеры, скандировавшие: “Мы хотим восемь [кораблей]! Требуем – не просим!”, считали, что немцы хотят увеличить “темп” строительства настолько, чтобы уже через несколько лет иметь больше дредноутов, чем Англия 13. На самом деле Германия в 1912 году могла противопоставить лишь 9 своих дредноутов 15 английским 14. К началу войны страны Антанты имели 43 крупных военных корабля, а Центральные державы – лишь 20 (табл. 8) 15.