Чтение онлайн

Докладываю, что два крана разбиты бомбами, крановщиков ранило, поэтому приходится работать вручную. Командующий показывает мне на карте:

Выдвигайте вперед саперов, организуйте подвижные отряды заграждений, как под Лугой. Что у вас есть под руками?

Только запасной батальон. Все саперные и даже понтонные части оказались втянутыми в бои.

Берите людей, откуда хотите, а завтра чтобы здесь были подвижные отряды заграждений,— сухо приказывает командующий.

Что сейчас делается в Кингисеппском укрепрайоне, товарищ Бычевский? — спрашивает Кузнецов.

Там бойцы двух артиллерийско-пулеметных батальонов вместе с рабочими командами укрепляют оборону в промежутках между узлами сопротивления: роют окопы, Ставят проволочные и минные заграждения.

Да, — вспоминает Кузнецов и обращается к командующему: — Вчера у меня был разговор с комендантом укрепрайона майором Котиком. Артиллерий, говорит, мало, со связью плохо. Вооружение дотов слабое — одни пулеметы, и амбразуры неудачны — фронтом только к Нарве, на запад. Просит пехоты для круговой обороны.

Попов опять хрустит пальцами:

— Знаю, Алексей Александрович. Один полк ополченцев от Радыгяна генерал Семашко уже послал туда. Если фашисты вздумают обходить Кингисеппский укрепленный район, пошлем на помощь бригаду морской пехоты. Сто девяносто первая стрелковая дивизия Лукьянова тоже остается там. Но сейчас главное — здесь сдержать удар.

Метростроевцы настроены по-боевому. Раздобыли с полсотни винтовок, ручной пулемет и два ящика бутылок с горючей смесью. Зубков доволен, когда показывает мне свое «богатство», глаза блестят.

— Если войска не подойдут, сами будем драться за свой рубеж,— решительно заявляет он. — Меня ребята совсем запилили. Г розятся в партизаны уйти. Около сотни заявлений лежит. А я и сам к чертям собачьим уйду от этой окопной работы... Вчера, когда возили хоронить своих в Ленинград, настроение было такое, что хоть реви. Каких инженеров ни за грош потеряли!

Злости и у меня в эти дни было вдоволь. Старая песня Зубкова насчет ухода в партизаны еще больше раздражала.

— Ты мне надоел, Иван Георгиевич. Иди к Жданову, скажи ему это, если не побоишься. Чем зря разглагольствовать, лучше гляди, как бы свой отряд здесь не потерять или поневоле в партизана не превратиться. Технику успеешь убрать, если сегодня сюда пожалуют немецкие танки?

Зубков покосился на меня:

Ты что, серьезно?

Сейчас не до шуток. Послушай, что там делается, — кивнул я в сторону железной дороги, за которой все ближе слышался грохот огневого боя. Часть снарядов уже ложилась за полотном.

Глаза у Зубкова потемнели, он крепко выругался.

— В щели посажу истребителей с бутылками, — твердо сказан он. — Пусть хоть несколько танков сожгут, душу отведут. Вчера к ополченцам ходили, учились, как это

делать.

Меня окончательно взорвало:

— Значит, с танками воевать будешь, забияка несчастный, а экскаваторы и краны бросишь? Ну вот что: скорее заканчивай ров и убирай механизмы! Если бой перевалит за железную дорогу, двигайся с экскаваторами в район Гомонтово.

Начальников много, да воевать ни черта не умеем,— махнул рукой Зубков.— Только и знаем — отходить.

Ладно уж, наслышались этого. Ворошилов критикует, народ критикует, сами себя критикуем...

Может быть, саперов с минами дашь, начальник?

Я такой богатый, что последний запасной батальон задействовал. Учишь своих бутылки бросать, учи и минировать. Щели рой для людей... Смотри, старый знакомый появился!

В безоблачном небе действительно уже болтался разведчик, прозванный бойцами за его характерную форму ко c тылем.

Сотрясалась земля в районе прорыва. 1 -я гвардейская рабочая дивизия полковника Фролова вступила в бой с ходу, так же как месяц назад дивизия Угрюмова. Но тут же была атакована крупными силами танков и вынуждена была отойти.

У генерала Никишева между пятью и шестью ча c ами утра пульс штабной машины всегда чуть затихал. Получены все донесения, отданы распоряжения войскам, доложено в Генштаб.

Но сам начальник штаба настолько «залез в долги» к времени, что вынужден жертвовать даже этим тихим часом. Вот и сидит, подремывая, за своими бумагами. Споткнется перо — и Дмитрий Никитич спит. А тронешь за плечо, он потрясет головой и, как бы стыдясь своей слабости, проворчит: «Черт его знает, что-то клонит ко сну!» Вообще у начальника штаба появилась в последнее время какая-то вялость, инертность.

Возвратись из-под Кингисеппа в Ленинград для подготовки новых отрядов заграждения, я решил зайти к Никишеву ознакомиться с обстановкой. Он устало махнул рукой на стоявший у стены пюпитр с картами:

— Смотри, братец, сам. Трещит у нас все...

Карты говорят о все большем напряжении. На Карельском перешейке две наши дивизии прижаты к Кексгольму [Ныне Приозерск] и отрезаны от Выборгской группы войск. А 168-я отбивается у самого Сортавала. В Эстонии одна часть 8-й армии — под самым Таллином, другая оттеснена к Нарве.

Да, плохи дела, — невольно вырвалось у меня. Никишев отрывается от бумаг:

Не нравится? Мне тоже.

Есть какие-нибудь новые решения, Дмитрий Никитич?

Будем занимать красногвардейский рубеж.

Какими войсками?

Ополченцами. Кем же больше? Пишу вот Борису Михайловичу Шапошникову [Б.М. Шапошников занимал в то время должность начальника Г енерального штаба] про наш тришкин кафтан — фон Лееб продолжает вводить в бой танковые и моторизованные дивизии, а нам драться нечем. По меньшей мере двенадцать дивизий надо, четыреста самолетов, двести пятьдесят танков. — Никишев посмотрел на меня — Как думаешь, дадут?

Опухшие веки прикрывают глаза генерала, обычно хитроватые, а сейчас тусклые, рассеянные. Что-то вроде грустной иронии звучит в его вопросе. «Как думаешь, дадут?»