Чтение онлайн

Вот и двор, куда они выбежали с чердаков, здесь в них стреляли. Воскресный летний двор в Москве пуст. Большинство на дачах и огородах. Лишь около мусорных баков копошились двое стариков в синих школьных курточках прошлых времен. Один, с фиолетовым носом, патлатый, взглянул на Федора слезящимися глазами и заурчал что-то враждебное, будто оберегал свою добычу от потенциального соперника. Рядом с ними стояла драная сумка, полная бутылок, а найденное тряпье они откладывали отдельно в большой грязный полиэтиленовый мешок. От разворошенных ими баков тошнотворно несло гнилью.

Федор обошел их и нырнул в подъезд, решив вновь пробираться в нужный дом чердаками. Оказалось, что все двери, которые он открыл тогда, так и остались незапертыми. Безо всяких препятствий добрался он до нужного чердака и вышел на лестничную клетку верхнего этажа Васькиного подъезда. Тишина царила в доме. Он спустился на один пролет по давно не убиравшейся лестнице. Прислушался. Дом словно вымер. Вот и квартира Василия. На двери белела полосочка бумаги.

Опечатана, сообразил Федор. Подошел ближе. Все необходимое имелось у него под рукой. Тончайшим лезвием полоснул листок, надел трикотажные перчатки, достал отмычки.

Первая дверь поддалась сразу. Со второй пришлось повозиться. И тут он чуть было не бросил все, когда услышал, что снизу вызвали лифт. Но вот распахнулась и вторая дверь, почти одновременно стукнули открывшиеся двери кабины где-то совсем рядом. Однако он уже был в квартире.

В доме царил разгром, но Федор, не обращая ни на что внимания, перешагивая через брошенные как попало вещи, бросился к цели своего прихода сюда, в большую комнату, которую Голова именовал столовой.

Здесь тоже хорошо поработали, и, видимо, понял Федор, не одни менты. Огромный резной дубовый стол, сдвинутый с середины, стоял с сорванной скатертью, диваны зияли вырванными подушками, исчезли из стеклянных шкафов все статуэтки и фигурки, которых у Васьки было множество. Открытый рояль застыл как бы в ужасе от всего происходившего здесь, не было на стенах и картин. О них свидетельствовали только выцветшие полосы на обоях и зловеще торчащие черные крюки.

"Да, здесь неплохо поживились", - подумал Федор и с замиранием сердца приблизился к занавешенному окну. Именно сюда как раз закатали ковер с пола. Он отодвинул рулон ковра. Склонился под самую батарею и осторожно нажал на две, известные сейчас, наверное, только ему в целом свете, шашечки старинного паркета. Слегка щелкнуло, и Федор, надавив, вынул ту дощечку, которая составляла сердцевинку мозаичной пирамидки. Такими пирамидками был набран весь пол в этой комнате.

Перед ним открылся тайник. Федор, не раздумывая, сунул туда руку и достал сначала пачку долларов, упакованную в полиэтилен, а затем железную коробочку и две магнитофонные кассеты. Больше ему в этой квартире делать было нечего.

Только на чердаке он, переведя дух, открыл коробочку. Переливаясь и посверкивая, там лежали бриллианты - целое состояние, к тому же в полиэтиленовой пачке, по его прикидке, было никак не меньше ста тысяч баксов. На такое он, конечно, никак не рассчитывал, когда шел к Голове. Думал лишь о кассетах и не ошибся в итоге. И сейчас он радовался и своему чутью, и своей удаче. Тайник он закрыл, и никто никогда не найдет его, разве что снимут паркет, но у кого рука поднимется на такую красоту! Значит, тайна его находки навсегда останется его тайной.

Он посмотрел на часы. Было около шести. Он пробыл в доме Головы менее двадцати минут. Полоска с печатью на двери, которую он слегка подклеил, выглядела совершенно целой. Лучше, чтоб не сразу заметили, что кто-то побывал внутри. А вообще-то, теперь все это было Федору по фигу. Он знал, куда загнать брюлики и как распорядиться деньгами. Требовалось только терпение и умение выждать. Федор купил цветы и взял машину до Введенского кладбища. Там, под одним из памятников, у него имелся свой тайник еще с давних времен, именно там он и собирался схоронить до поры наследство Головы, доставшееся ему, как он считал, по праву.

Артур Нерсесович любил своих будущих жертв. Когда он ставил сети на них, заманивал в ловушки, обольщал обманными перспективами, касалось ли это бизнеса или деяний, подходящих под статьи УК, он вовсю старался добиться их благорасположения. Не важно, что потом, обобранные им до нитки, они спивались, кончали с собой или исчезали в бомжах; не важно, что последнее проклятье посылали ему растерзанные, расчлененные, казненные "свиньей". Каждого из них он начинал любить, лишь только намечая как свой будущий трофей. Потому что не было ничего в жизни для него слаще охоты, с ее захватывающей неизвестностью процесса и предопределенным концом.

Он полюбил Раздольского нежно и трогательно, пока следил на экране за перипетиями постельных игр Ефрема Борисовича с его собственной женой. И в уме Аджиева один за другим рождались хитроумные планы, как заполучить в свои силки такого опытного и искушенного зверя.

Ефрем Борисович Раздольский вошел в библиотеку, где в тиши и уединении сидел Аджиев над китайским альбомом, и даже поразился тому, какое приветливое и милое лицо было у хозяина, когда тот поднялся ему навстречу.

– Ах, дорогой мой, наконец-то, - улыбнулся Артур Нерсесович.
– Я тут буквально утонул в китайской эротике, посмотри-ка мое последнее приобретение.

Они вместе сели на диван.

– Елена, конечно, не разделяет моих восторгов. Что поделаешь, наша русская стыдливость...
– Аджиев теперь смеялся, заглядывая в лицо гостя.

Ефрем Борисович листал альбом.

– Вот, посмотри, посмотри, - тараторил Аджиев.
– Пион - это символ вульвы. Видишь, здесь рядом с любовной парой ваза с пионами. А тут играют на лютне. Музицирование у них ассоциировалось с любовными действиями. Вот он проникает в нее рукой, значит, проходит сквозь "лютневые струны" половых губ... А вот женщина, мастурбирующая в присутствии мужчины - и одинокое дерево за окном. Прелесть, правда?.. И никогда не изображают семяизвержения... Не то что японцы! Китайская эротика необыкновенно тонка и изящна... Ах, как она вставила пенис в рот! Это - игра на флейте...

Раздольский никогда еще не видел своего компаньона таким раскованным. Они, конечно, приятельствовали, но до таких интимных подробностей в своих беседах прежде не доходили.

Раздольский приехал на обед в надежде хоть немного побыть с Еленой. Уже две с лишним недели ему не удавалось с ней встретиться. После того как по неизвестной причине сорвалась хорошо продуманная операция с Аджиевым и он потерял всякую связь с группой Лесного, Елена не могла преодолеть страх. Как ни старался Раздольский убедить ее, что в любом случае никаких выходов ни на нее, ни на него нет, женщина жила в предчувствии разразившейся над ними катастрофы.