Городовые
Шрифт:
— Лжете, лжете! — хотелось им крикнуть теперь громко. — Не из-за жены и детей вы служите!
И в непроходимом ужасе замерзали в душе последние цветы, еще не окончательно сорванные накануне…
— Но кого, кого ненавидеть? — стоял в душе самый последний и самый страшный вопрос. — Ужели людей?
Нет, к ним, к этим живым людям, у меня не было ни одной минуты ненависти.
Протекло много тысячелетий.
Звезды по-прежнему загадочно-умно улыбались на небе и слали оттуда на землю свои тонкие, шелковистые стрелки. Липы, опутанные их ворожбой, по-прежнему молчали в старом саду, и мы по-прежнему сидели у окна, распахнутого в теплую, темную ночь, и все было так же, как прежде.
Мы сидели, прижавшись друг к другу, и были полны такой неизбывной полноты теперь, что слов не было, потому что все было одно и мы были иные.
Теперь тысячи веков очнулись в нас, и каждый говорил свое, и каждое слово его, и каждое страдание было связано и оправдано во едином.
Мы говорили о прошлом.
Ты поднялась у окна и заломила руки и мы увидели твой хрупки; мучительный облик на фоне светлевшего звездами неба. Все узнали тебя и все были здесь: и Яша, и Лена, и я, Александр, и те другие. Березы, проснувшись, что-то молитвенно прошептали и замерли, словно испугавшись своего шепота.
Тогда услышали мы твой голос.
— Боже мой! Боже мой! Слышишь ли кто ты?! проговорила ты в отчаянии. И это был голос из тех времен.
— Почему страданье?! Почему ужас?! Почему слезы, и стоны, и кровь?! И неужели смириться?! Нет, я счастья не могу принять, не в силах!
Так проговорила ты — и внезапно раскрылась перед нами вся бездна тех веков, и весь ужас, и весь холод, и вся одинокость жизни того времени, и увидели мы каждый всю свою жизнь, все горе, всю злобу ее и всю темноту, и всю слепоту и виновность. И каждый ужаснулся.
Как могли мы жить тогда!
Мы в ужасе спрашивали друг друга.
Как?! Жить?! Когда тысячи и миллионы братьев твоих погибают и ты не можешь их спасти?!
Ужели покориться бессилию любви?!
Жить и гореть любовью, когда она бессильна согреть всех одиноких, всех бедных, всех обездоленных и всех несчастных земли?!
Нет, ты не могла так жить! Не могла.
Ты умерла, и внезапно предстала опять перед нами твоя смерть, таинственная и страшная! Как все жутко, как все непонятно было тогда.
И мы содрогнулись!
Но теплый ветер из сада пахнул волной аромата и смыл всю дрожь! Ты обернулась к нам. И теперь, с такой улыбкой, такая просветленная, новая, точно все миллиарды звезд сошлись своими лучами в твоих глазах и теперь их свет лился на нас! Теперь мы поняли все.
— Ах, разве тогда знали мы это! — проговорила ты и провела рукой по своим волосам.
И миллионы голосов заговорили кругом и в нас и заговорили все века, и каждый их день — и каждый славословил все, потому что теперь исполнялось все и все было оправдано во всем и во едином.
И каждая песчинка, и каждая душа радовалась, потому что все воскресло.
Так исполнились все пророчества!
1907 [2]
2
«Трудовой путь», 1907. N 9.
В очерке описано пребывание Семенова под арестом в тюрьме г. Рыльска и попытка бежать из нее в 1906 г. Впоследствии материал очерка в основных чертах вошел в записки «Грешный грешным».