Чтение онлайн

На боковой улице, в стороне от серых мужицких изб, словно подчеркивая, что не имеет ничего общего с ними, стоял двухэтажный кирпичный дом Тимы Зобова, по прозвищу Складенчик, известного на всю округу богача.

Вера представляла его себе широколицым, красноносым здоровяком. Но однажды перед их избой остановился сморщенный, сухой старикашка в нечистой холщовой рубахе с позеленевшими медными пуговицами, в расписных с выцветшим узором валенках и засаленном картузе, из-под которого торчали изжелта-белые космы седых волос. Это и был Тима Складенчик. Вовсе не таким сильным и страшным казался этот старик.

Потыкав батожком тропинку, он отшиб в сторону прутик, поддел ржавую железку. Она заинтересовала его. Поднял, прощупал слабыми фиолетовыми пальцами и спрятал в карман.

Потом подошел к Егорихе и сварливым пронзительным голосом закричал:

— Куда глядишь? Опять твоя голодрань все мои огурцы оборвала!

— Да что ты, Тимофей Егорович, неужели наши? — с ужасом произнесла Анисья, потеряв зловещую колдовскую осанку.

— Они, шельмы, а кто еще?

— Я им! — крикнула Егорнха и просеменила за избу.

Складенчик, довольный, пожевал беззубым ртом и уставился бессмысленными глазами младенца на Веру.

— Душить всех голоротых надо, — прохрипел он. — Голь. Нищие нищих родят. Душить на роду надо!

Вере хотелось оборвать старика, сказать, чтобы он не мешал спать детям. Но — сдержалась.

Складенчик постоял, двинулся дальше и вдруг увидел Санка. Сидя на завалинке, мальчик с хрустом ел свежий зеленый огурец. Складенчик поднял батог и ударил Санка по спине, по ногам. Тот взвился и, отскочив в сторону, веретеном закружился на месте. Обхватил ручонками ногу.

— Вот он, вот! — закричал Тима.

Вера видела, что этот злополучный огурец Санко сорвал на своем огороде.

Горячей волной ударил в голову гнев. Подбежав к Зобову, Вера зло крикнула в изрезанное морщинами лицо:

— Уходите отсюда, нечего вам здесь делать! Не ваш он ел огурец!

— Т-ты кто? К-кто ты такая? — взвизгнул Складенчик. — Да я вас всех... — и, ковыляя, быстро пошел к своему проулку.

Растирая плачущему Санку ушибленную ногу, Вера думала, что надо было сразу оборвать этого старика, когда еще он говорил о голоротых. Тогда бы он не ударил ребенка.

Из-за ограды прибежала испуганная Егориха, запричитала:

— Что ты, Васильевна, наделала? Ведь он теперь меня съест. Мы уж ему потакаем. Думаешь, я за ребятами гонялась? Вид показала, а сама за оградой стою. Санко-то бы стерпел, и все.

От этой житейской мудрости стало обидно и противно. «Неужели выживающий из ума старик имеет в деревне такую силу, что может «съесть» и разорить?

— Лонись ходила о масленице муку займовать, — не успокаивалась Егориха, — с грехом пополам дал, а у самого ее сгнило сколько. А ноне не даст, видит бог, не даст, — и горестно вздохнула.

— Конечно, надо было сдержаться, — сказала Лена осуждающе. — Мы с тобой уедем, а им жить да жить.

— Но нельзя же так жить, Лена, нельзя! — крикнула Вера. — Неужели ты не понимаешь? Ведь такие не только обирают людей, но и души уродуют.

— Я-то понимаю, — обиделась Лена.

— Э-э, хлебушко свой, хоть у попа стой, — проговорила старуха. Видимо, нужда научила ее изворачиваться.

Вера ушла за избу и села на старую колоду, глядя на розовый сентиментальный закат. Ей хотелось, чтобы была злая ветреная погода, чтобы закат был пожарно-красным, чтобы гнулись и скрипели деревья.

— Верочка, — послышался виноватый голос Лены, — ты сердишься на меня?

— Да, — не оборачиваясь, ответила Вера.

— Но это же такой пустяк!

— Нет, Лена, — повернувшись, строго сказала она. — Это не пустяк!

— Но ведь я не говорила, что ты не права, — опуская свои добрые глаза, проговорила Лена.

— Ты говорила и нашим, и вашим, а это хуже всего.

Лена промолчала.

На другой день около избы остановилась крашенная в черный цвет телега. Вороной конь свирепо всхрапывал и ронял на траву желтые комья пены. Высокий ладный мужчина с конопатым лицом, подъехавший на телеге, выдернул из лежащего на завалине обмолотка прядь соломы и старательно вытер лоснящийся круп лошади.

Это был сын Складенчика — Яков, по-деревенскому Яшка Тимин. Анюта зарделась и, пряча полный радости взгляд, села в угол.

Яков вошел, вытер ноги о растерзанный голик, окинул острым ястребиным взглядом избу и весело проговорил:

— День добрый! Я вижу, у вас тут целая казарма.

«Неужели он пришел разбираться во вчерашнем?» — неприязненно подумала Вера.

Егориха, не находя себе места, бегала по избе и ворковала, заискивая перед Яковом:

— Сушь-то, сушь-то какая, Яков Тимофеевич. Бедная землица! Надо бы дождика, надо бы...

— Да, надо, — обхватив колено руками, проговорил Яков. Указательного пальца на правой руке у него не было.

Вера вспомнила рассказ Егорихи о том, что года три назад во время драки в соседней деревне Якову перебили палец. Долго он мстил мужикам за покалеченную руку, грозился пустить красного петуха, а теперь обернулось это счастьем. Остался Яков здоровым дома.

По-татарски скуластое лицо его было хитровато-наглым. Походил он на половецкого хана Кончака из «Князя Игоря».

— Еду в село, — сказал Яков, — так, может, вам, Вера Васильевна и Елена Степановна, что купить надо?

Лена подала деньги.

— Купите нам фунтов пять сушек, — проговорила она, — ребята очень любят.

— Не токмо ребята, я — старуха — тоже уважаю, — снова заговорила обрадованная Егориха.

Вере было противно это заискивание. Она отвернулась к окну. Яков взял деньги и, собираясь выходить, с такой же бодрой непринужденностью, как здоровался, проговорил:

— Сказывают, вчера тут мой старичишка артачился. Простите уж его. Стар стал.

— Да что ты, что ты? Видано ли дело сердиться? — запричитала Егориха, провожая Якова до телеги.