Чтение онлайн

— Говорите, здесь нет никого, — сказала она.

Сергей не ответил. Приложив ладонь к глазам, он смотрел в небо. Оно было чистое, прозрачное. Над просыхающими плитами тротуаров струился, колышась, воздух. У забора пробивались травинки. Пахло земляной прелью.

Сергей схватил Веру за руку.

— Смотри, вон-вон, видишь, журавли. А ты хотела остаться в подвале!

В высокой синеве плыли углом птицы. Вере показалось, что она слышит их гортанный зов. Почему она раньше никогда не слышала, как кричат журавли?.. Высвободила свою руку из руки Сергея.

— Да, журавли, весенние, — и улыбнулась. Но усилием воли заставила себя быть серьезной.

Бородин столкнул камешек в мутный ручей, вздохнул.

— Ты на меня сердишься?

— А вы пришли просить прощенья? — следя за уплывающими в голубизну птицами, спросила Вера.

— Нет.

— Что же тогда?..

Молча дошли до конца улицы.

— Ты любишь подснежники?

Она не ответила.

— Так что вы хотели мне сказать?

Сергей перемахнул через широкую размоину и, ловкий, стройный, подбежал к цветочнице. Вернулся с тремя букетиками подснежников. Нежные, хрупкие цветы пахли зимней свежестью.

— С весной тебя и с завтрашним праздником, Верочка!

Силясь остаться серьезной, она улыбнулась.

— Спасибо. Так что...

Бородин перебил ее:

— У нас в это время бывает столько цветов, что не унести. Я утром возьму, бывало, ружье, сяду в долбленку с одним веслом — и в лес. Плывешь между деревьями, словно по сказочному залу. Тихо. Стрелять не хочется. Плывешь дальше — вдруг островок еще с сугробами. И около самого снега — цветы. Вот такие же, подснежники.

Вера держала букетики у самого лица. Цветы пахли по-прежнему нежно. «Нет, он хороший, очень хороший», — чувствуя, как тает старая обида, думала она. Ей вдруг захотелось рассказать, что у них в Вятке бывает так же: половодьем заливает всю Дымковскую слободу, весь Широкий лог. И вечером кажется, что костры, пылают прямо на воде.

Сергей был снова близким и понятным.

— Ты «француз», — сказала она, ощутив прилив нежности. — Можно, я буду тебя так звать? Только я.

Он широко улыбнулся, сбил на затылок фуражку, в глазах замелькали веселые, озорные искры.

— Если ты хочешь, я могу переплыть реку.

— Это долго, — сказала она, — расскажи о весне, о цветах.

Сергей взял Веру под руку.

Она не отстранилась, не отняла руку. Она простила его.

Потом они сидели у самой воды. Река играла, она была вся в изменчивых, неуловимых бликах. Вера читала стихи о Неве, о Медном всаднике. Сергей с детской наивной улыбкой слушал ее, и ей было невыразимо приятно сидеть так на глыбе гранита у прохладной воды, читать пушкинские стихи ему одному.

Сергей даже заметил, что на ней новое платье.

— Ты как алая заря в нем. Утренняя зорька, — мягко проговорил он.

Она не ответила. Набрала в горсть гальки и стала бросать в воду. Словно капли, падали камешки в реку. От них расходились круглые мягкие волны. Кидать она, видимо, совсем не умела, потому что Сергей смеялся глазами. Потом схватил плоский обломок кирпича и так пустил, что тот, взбороздив воду, прошлепал по ее поверхности чуть ли не до середины реки. Он так и должен был кидать, сильно, красиво.

Когда прощались, Сергей сказал виноватым голосом:

— Ты понимаешь, на завтра надо полдюжины красных платков. Я хотел попросить сестру, но она уехала. Я сейчас только вспомнил об этом...

— Я достану, Сережа, — сказала Вера. — Такой праздник!

«Нет, он хороший. Я зря сердилась, — думала она. — Зря!» Вдруг ее обожгла мысль: «Платки! Полдюжины красных платков! Где же я их возьму? Лавки закрыты...»

Придя домой, Вера выложила на стол красную косынку, скатерть. Косынка была мала, скатерть оказалась грубой. Какие из них платки! Стала вспоминать, что же красное есть у нее.

Платье! То самое платье, в котором она была «алой утренней зорькой!» Сегодня первый раз Вера надела его...

Вера снова перерыла всю свою одежду, но не нашла ничего и рассердилась на себя. «Я тут нюни распускаю, а платки нужны к утру. Нужны — и все. Никаких колебаний!»

Стараясь быть спокойной, взяла ножницы. Они хищно щелкнули. Зажмурила глаза, и ножницы врезались в алый шелк.

Ночью на столе лежала дюжина прекрасных тонких платков, и только жалкая кучка пуговиц да строченый воротник напоминали о платье, в котором она понравилась Сергею.

Было веселое солнечное утро, такое, каким желала его увидеть Вера. Спрятав платки, она быстро спустилась на улицу. Первым встречным оказался рыжий полицейский со здоровенной шеей. Он соскабливал шашкой с забора прокламацию.

Это было приметой праздника. «Кто-то из наших наклеил ночью», — радостно подумала она.

Взвился заливистый свист. На другой стороне улицы стоял мастеровой в кубовой рубахе. На плечи накинут пиджак.

— Что, фараон, сгодился косарь, а?

Полицейский, щелкнув эфесом, бросил шашку в ножны и, свирепо сопя, воловьей поступью двинулся на рабочего. Тот подождал, поправил на плечах пиджак и с места перемахнул через чугунную решетку бульвара. Там приподнял над головой картуз и скрылся в яркой воскресной толпе.

Было смешно, было весело смотреть, как разозленный полицейский неуклюже топчется у решетки. Вере казалось, что сегодня должно случиться что-то необыкновенное, светлое. Так же было в детстве перед праздниками, когда она ждала от сказочного волшебника исполнения всех желаний.

И сказочный дух прошептал ей на ухо голосом Сергея:

— С праздником, Верочка, с Первым мая!

Бородин был в новой тужурке, в белой рубашке. Какой-то торжественный и, как всегда, радостный.

— Вот, — сказала она, передавая платки. Сергей благодарно сжал ей локоть.

В Нейшлотском переулке, около сверкающей мишурой карусели, гудела толпа. Веселые крики, переборы хромки сливались в праздничный гомон. Сергей провел Веру через толпу к черным дуплистым липам. В тени их, надвинув на глаза фуражку, стоял Николай Толмачев. Он схватил Веру за руку. Улыбнулся.

— С праздником вас, Верочка.

— Вас тоже! — откликнулась она. — С Первым мая!

Бледное, истаявшее от бессонных ночей лицо Толмачева светилось радостью.

— Весна, Верочка, хорошее время года. А скоро будет настоящая весна, красная... У меня на это нюх тонкий...