Горячее сердце
Шрифт:
— А как же насчет соболиной охоты? — спросил Белобородов.
— Неудачная легенда, вы правы, — с усмешкой покивал головой Макаров. — Я уж и сам это понял, а потому решил рассказать все, как было на самом деле. Авось на душе полегчает…
Когда Макарова увели, Белобородов спросил у Леонида:
— Ты хоть знаешь, что такое Эльдорадо?
Леонид смущенно опустил глаза:
— Не силен я, Алексей Игнатьич, в иностранных языках. Немецкий немного знаю, а это, видимо, из какого-то другого…
— Языки языками, а на русском читать тоже надо, — поддел его Белобородов. — Эльдорадо — это такая волшебная страна, в которой полным-полно золота и драгоценных камней. Идешь и ногами пинаешь. В общем, с названием парохода Макарову явно повезло. Вот только куда, к какому берегу ее прибило, эту посудину…
— А вы его здорово подловили с атаманом Семеновым!
— Почему это — подловил? — удивленно глянул Белобородов на своего помощника. — Я и не сомневался, что он у Семенова.
— Но ведь это были только ваши предположения, так ведь?
— Нет, я был уверен, что он не мог бросить Орлова, — упрямо проговорил Белобородов. — Такие, как Макаров, идут до конца. Ты еще не понял его? Неужели поверил в его скитания по тайге?
— Я представил его с бородой! — усмехнулся Леонид в ответ.
— Ну, борода — еще куда ни шло, — сказал Белобородов, и вдруг глаза его загорелись: — Послушай-ка, а может, бороду-то он не придумал? Может, она была у него? Там, в Эльдорадо?..
«В о п р о с: Расскажите о вашей деятельности после ноября 1922 г.
О т в е т: Некоторое время личный состав стрелковой бригады, прибывшей на пароходе «Эльдорадо» в корейский порт Гензан, использовался на строительстве грунтовой дороги к порту. Затем нас перебросили в Тецуген, и там мы до июня 1923 г. работали на сооружении оросительных каналов — землекопами, грузчиками, откатчиками. Командование обещало нам скорое возвращение в Россию, а никто из нас не сомневался в том, что власть большевиков долго не продержится. Нужны были деньги, чтобы жить самим, содержать и ремонтировать пароход, пополнить запаси оружия.
Однако того, что мы зарабатывали, едва хватало лишь на питание. Поэтому в июне 1923 г. командование по совету одного американского коммерсанта решило отвести судно вместе с личным составом бригады в одну из бухт близ Шанхая, и там пароход был продан какому-то китайскому генералу. После этого личный состав бригады был распущен. Зарегистрировавшись в шанхайском бюро по русским делам, я получил вид на жительство. Затем я купил у одного шанхайского купца партию сукна и довольно успешно продал его, разъезжая по китайским деревням. Окрыленный этим первым успехом, я решил сделаться коммерсантом.
В о п р о с: На какие средства вы приобрели сукно?
О т в е т: Пришлось продать золотой портсигар и два золотых кольца с драгоценными камнями».
К двадцать седьмому году новоявленный коммерсант вылетел в трубу, не выдержав конкуренции. Решил вернуться на военную службу — поступил рядовым в русский отряд шанхайских волонтеров. Через некоторое время его произвели в капралы. Однако скоро Макаров понял, что перспектив на дальнейшее продвижение у него нет: уже и годы были не те, да и нелегко было ему, подполковнику русской армии, выслуживаться перед тупоголовыми унтерами. Он уволился из отряда, как только подвернулась возможность подработать в другом месте: забастовали шанхайские портовые грузчики, и пароходные компании стали приглашать всех желающих. Иными словами, Макаров стал штрейкбрехером. Впрочем, он не задумывался над тем, как это звучит. Ему нужны были деньги, чтобы жить, и, кроме того, была мысль устроиться впоследствии на пароход. Хотя бы простым матросом. Но хозяин одного из пароходов предложил ему кое-что получше: написал рекомендательное письмо своему знакомому директору агентства, которое ведало подбором телохранителей для высокопоставленных лиц. Макаров стрелял метко, и реакция у него была отменная. Он решил, что эта работа по нему. Но это же агентство занималось и подбором сторожей. Макарову предложили место ночного сторожа на мыловаренном заводе. Выбирать не приходилось, да и оклад в семьдесят пять американских долларов показался ему в ту пору куда как приличным. До него это место занимал русский генерал, уволенный после того, как его застали спящим на посту.
Службу Макаров нес исправно и года через три был рекомендован телохранителем к китайскому миллионеру Чжан Гоцзы. Теперь его жалованье повысилось до трехсот долларов.
— Для того чтобы стать телохранителем, вам понадобилась, видимо, особая протекция? — поинтересовался Белобородов.
— Несомненно! — чересчур поспешно, как показалось следователю, ответил Макаров.
Чересчур поспешно и с каким-то азартным блеском в глазах. Рыбак, делающий подсечку.
«Ну-ну…» — сказал себе Белобородов.
— Кто же вам оказал такую протекцию? — спросил он Макарова.
— Мой бывший однополчанин. Виктор Зарецкий.
— А что он потребовал от вас взамен?
— Сперва — ничего. Встретив меня однажды на улице и узнав, что я работаю сторожем, он как бы между прочим обмолвился, что у него имеются кое-какие связи и что, возможно, он сумеет замолвить за меня словечко. Я, признаться, не придал особого значения его обещанию. Однако вскоре меня вызвал директор агентства и сказал, что у него есть заявка на телохранителя…
— Что же потребовал от вас Виктор Зарецкий впоследствии?
— Приблизительно через полгода после того, как я приступил к обязанностям телохранителя, Зарецкий назначил мне встречу в одном из шанхайских ресторанов и в ходе разговора поинтересовался, не соглашусь ли я оказать услугу его друзьям. При этом намекнул, что друзья его весьма влиятельные люди. А всего-то и нужно было позволить их человеку выстрелить первым в моего патрона. Я, разумеется, отказался. Но Зарецкий стал уверять меня, что убивать моего патрона никто не собирается. Его хотят лишь припугнуть: в последнее время Чжан Гоцзы слишком увлекся политикой, а это кое-кому не нравится. Пусть занимается своей коммерцией и не сует нос куда не следует. В худшем случае — небольшая царапина, сказал мне Зарецкий. Я обещал подумать.
— Вы знали, что потеряете хорошее место?
— Положим, знал.
— И все-таки пошли на сделку? Вам обещали вознаграждение?
— Разговора о вознаграждении не было, но Зарецкий дал понять, что моей услуги не забудут. А что касается «хорошего места»… Все в мире относительно, и к тому времени, когда случился разговор с Зарецким, я уже тяготился работой телохранителя.
— Вот как? — не удержался от восклицания Белобородов.
— Видите ли, у каждого человека есть маленькие слабости. У меня они тоже были. Если позволите…
Белобородов кивнул.
— Живя в Шанхае, — начал рассказывать Макаров, — я изредка устраивал себе, как я их сам называл, «египетские ночи». Отправлялся в какой-нибудь роскошный ночной ресторан, воображая себя очень богатым человеком. Работая ночным сторожем, я месяцами копил для этого деньги, отказывая себе в самом необходимом. У меня был дорогой костюм, запонки с поддельными бриллиантами. Только манишка, помню, обошлась в два месячных заработка. Зато раз в полгода ты почти счастлив. Полгода живешь воспоминаниями об этой ночи и предвкушаешь новый счастливый миг, когда швейцар опять радушно распахнет перед тобою золоченые двери и ты не спеша поднимешься по устланной коврами лестнице в сверкающий зал, где подаются изысканные блюда и девушки в полупрозрачных восточных одеждах… Впрочем, самое большое удовлетворение я получал от созерцания сидевших неподалеку от меня представителей другого мира. Это были обрюзгшие старики и молодые люди, красивые женщины в роскошных платьях и высокомерные увядшие дамы с морщинистыми, похожими на куриные лапки руками, унизанными настоящими, а не поддельными бриллиантами. И мне было хорошо оттого, что я сижу за таким же столом, как они, в том же ресторане, и кельнерши улыбаются мне столь же обворожительно, как и им… Знаете, у О. Генри есть такой рассказ…