Чтение онлайн

В подземелье сквозь пение прорывались возмущённые крики Елены и Палаши. Но они были слабые, непохожие на голоса здоровых девиц. Ещё утром княжну и сенную девицу насильно напоили квасом с беленой, и теперь они какой-то час пребывали как бы во сне. И люди, и вещи казались им тенями, сами же они не ходили, а плавали, будто во сне, и были ко всему безразличны. Они забыли, что с ними произошло за минувшие полсуток, не представляли, где находятся. Лишь изредка к ним приходило некое просветление. Так случилось и в подземелье. Они начали кричать и звать на помощь, но силы их быстро иссякли, и они вновь впали в состояние засыпающих рыб.

Асан–Дмитрий неотступно следил за ними, иногда подносил к их лицам терпко пахнущую льняную подушечку, и окружающий мир становился для Елены и Палаши волшебным, притягательным.

Путники шли подземным ходом медленно и долго. Только Вассиану было ведомо, какой путь они преодолели. А он тянулся больше версты и к тому же ещё ветвился. Вассиан со старцами два раза сворачивали от главного хода. Наконец из узкого хода они вышли в просторную клеть с широкими лавками вдоль стен. Вассиан проверил, все ли собрались в клети, и велел Ипатию перекрыть проход в неё тяжёлыми дубовыми плахами. Они плотно и словно намертво ложились в пазы толстых брёвен, и вынуть их со стороны хода было невозможно. Когда Ипатий завершил работу, Вассиан сказал:

— Дети мои, здесь будем дожидаться наступления ночи. Да хранит вас Бог Вседержитель. — Асану–Дмитрию он прошептал несколько слов: — Мы с тобой, сын мой, берём слишком большой грех на душу, потому стоять нам смертно и без обмана.

— Так и будет, святой отец: смертно и без обмана, — отозвался тать и взялся проверять заплот. Остался доволен.

Монахи уселись на лавки и замерли. Похоже, они были безучастны к происходящему вокруг них и с ними. Их, видимо, не волновало то, что они стали сообщниками измены государю, державе, сделались соучастниками преступления. Казалось, они приготовились уйти в небытие, с тем и смирились. В созерцании внутреннего мира они готовы были пребывать вечно. Этим знатным в прошлом новгородцам ничего иного не оставалось. У каждого из них был свой мир, свои воспоминания. Однако вкупе они думали об одном и том же: о падении вольного Новгорода, о том, что великий князь лишил их свободы, самостоятельности, разорил их родные гнёзда, разрушил семейный уклад, разбросал по гиблым местам. Теперь по вине самодержца Ивана Васильевича они, именитые новгородские люди, потеряли всё, что было нажито веками, он превратил их в нищих, без семей, без близких. Такое не забывается. Тот же новгородский посадник Василий Лихой, а ныне старец Вассиан, был главой семьи в семнадцать человек. Одних сыновей было девять. Все сложили головы, кто в сечах с московитами, кто на плахе, и кровь их на руках у великого князя Ивана III. «Эх, Ивашка, Ивашка, за что ты меня в нищету и неволю бросил, за что порубил корни и крону?!» — в сердцах клял великого князя Вассиан, смотрел на княжну Елену ненавидящим взглядом и твердил: «Поделом тебе страдать за грехи батюшки. У Афанасия Некрасы — вон сидит у заплота, горюет — попригожее тебя девки были, невесты сынов моих. А где они? Да по воле твоего батюшки — гореть ему в геенне огненной — все в монашки пострижены». И у каждого, кого бы ни коснулся Вассиан, он нашёл бы в душе вместо молитвы ко Христу ненависть к попирателю воли и палачу. «Ничего, теперь наш час пришёл хоть малую толику жажды утолить. Не видать тебе своей дщери, самодержец», — утвердился Вассиан в своей силе и стукнул посохом о плахи под ногами.

Однако не все были готовы служить хоть дьяволу, лишь бы побольше укусить великого князя, не все отрешились от родной земли. Ещё в тот час, когда во двор обители въехала княжеская тапкана, служка Ипатий понял, что вершится некое злодейство. А когда он увидел княжну и её служанку со связанными руками, уразумел суть умысла. А убедился в том, что впустил в обитель преступников, когда услышал звон оружия в конюшне. «Что же теперь будет? — спросил себя Ипатий, когда вошли в клеть. — Выходит, что и я пособник татям? Ишь как оплёл паутиной Певун. Истинно паук. Того и гляди заставит руку поднять на государеву дочь. Ведь сунул же мне для надобности за пояс сулебу [12] . Нет, тому не бывать!»

До той поры, пока Ипатий не знал о том, что Певун потерял своих сообщников, он хотя и задумал проявить воле Певуна непокорство, но страх перед ним довлел над его благим намерением и он был послушен цепкому вожаку татей. Узнав, что Певун лишился своих подручных, Ипатий воспрянул духом. Час его пришёл. И страх долой. С одним-то Певуном он справится, и отсюда, из этой клети, злочинцу не уйти. «Ой, не уйти тебе, Певун! — взбодрил себя Ипатий. — И вы, старцы прогнившие, мне помехой не будете», — окинув взором согбенных монахов, подумал богатырь.

На том и оборвались размышления служки Ипатия, сироты из Кузнецкой слободы. В проходе за дубовым заплотом чуткое ухо Ипатия уловило некие шорохи и тихие голоса. Он подобрался к заплоту, прислушался. Там, за дубовыми плахами, кто-то сетовал на возникшую преграду. В этот миг к Ипатию подошёл Асан- Дмитрий.

— Кто там? — спросил он тихо служку.

— Пришли государевы люди, — ответил довольно громко Ипатий.

Он шагнул в сторону, а когда Певун приблизился к плахам и приник ухом, вытащил из-под свитки сулебу, схватил Певуна за шею, сжал, словно клещами, нацелил оружие в бок Певуну, уколол его и яростно приказал:

— Открывай заплот, ежели думаешь остаться в живых!

Асан–Дмитрий никогда не терял самообладания, и испугать его было трудно. Ровным, мягким голосом он произнёс:

— Побойся Бога, Ипатушка. Ведь я выполняю волю великой княгини Софьи Фоминишны. Она же вольна распорядиться судьбой своей дочери.

— Елена — государева дочь! Открывай заплот! — потребовал Ипатий и вновь уколол Певуна.

Потекла кровь, но Певун не дрогнул.

— Ну так не мешай мне разбирать заплот.

Асану–Дмитрию потребовалось мгновение. Когда

Ипатий отпустил его, он ударил служку в солнечное сплетение локтем и вынырнул из-под него на середину клети. В руках у татя сверкнула сабля.

— Неблагодарный! Как ты смеешь поднимать руку на благодетеля! — Размахивая саблей, он загнал Ипатия в угол. — Молись Всевышнему!

Ипатий отбивался от сабли сулебой. Тут же, вскинув посох, на служку поднялся Вассиан.

— Ах ты, гнида, ах ты, иуда! — крикнул игумен и сумел ударить Ипатия по плечу.

Ещё трое монахов с посохами встали на Ипатия, на него посыпались удары, он едва успевал отбиваться и увёртываться от них.

В это время из-за дубовых плах раздался зычный голос Владимира:

— Именем государя, откройте заплот и вас ждёт милость!

— Милости нам не будет, — ответил Асан–Дмитрий. — Если не дадите мирно уйти, мы убьём княжну Елену! — И он крикнул монахам: — Эй, иноки, ведите сюда княжну!

В то же мгновение, когда Певун отвернулся от Ипатия, служка коротким, но мощным ударом — по–кузнецки — выбил из его рук саблю, ринулся на него, повалил на пол, прижал мощным телом. Асан–Дмитрий потянулся за саблей. На Ипатия вновь посыпались удары посохов. Но он успел ударить рукоятью сулебы Асана–Дмитрия по голове, и тот сник. В тот же миг Ипатий перехватил посох Вассиана, вырвал из его рук, поднялся на ноги и, размахивая посохом, разогнал монахов, поспешил к заплоту и принялся вынимать плахи.

Монахи засуетились, вскинули на плечи свои сумы и, увлекая Елену и Палашу, покинули клеть. Вассиан не побежал. Он склонился к Асану–Дмитрию, тронул его за голову, повернул лицом, потом выпрямился, шагнул к Ипатию и ударил его кулаком по лицу.

— Проклинаю! — С тем и поспешил за убегающими монахами.

Игумен знал, что никто из иноков не надеялся на милость великого князя, всем им, как и ему, грозила лютая смерть за то, что пригрел похитителей, что изменил крестному целованию служить верой и правдой державе и великому князю. Вскоре Вассиан услышал, как преследователи настигают его.