Чтение онлайн

Слушая Виттена, Иван Сапега побледнел, в его глазах появился страх. Разоблачение грозило ему опалой и неведомыми карами. Он лихорадочно искал щит, за которым мог бы укрыться. Он понял, что, если Илья поведает государыне всё, что произошло в дороге, ему спасения нет. А вспомнив о епископе Войтехе, о панах рады, Сапега вовсе пришёл в отчаяние. Он готов был сорвать зло на Виттене и до боли в руке сжимал плеть, но сдержал гнев, ибо это было чревато последствиями, сквозь зубы сказал Виттену:

— Мерзкий трус и болван! Как ты мог попасть им в руки?! Убирайся с глаз долой! Да помни, что будешь наказан!

— Я готов принять кару.

Виттен поклонился, придержал коня и отстал от Сапеги. А канцлер поскакал вперёд и, поравнявшись с каретой великого князя, осадил скакуна. Сапегу озарило: его спасение в великом князе. Оставалось только подумать, как подойти к государю, чтобы не вызвать подозрения государыни. И вновь изощрённый ум нашёл лазейку. Догнав тапкану Елены, Сапега спешился, подбежал к повозке, открыл дверцу.

— Матушка–государыня, можно на два слова?

В просторной тапкане Елена ехала вдвоём со своей любимой боярыней Анной Русалкой. Она пригласила Сапегу:

— Садись, пан канцлер, говори, с чем пожаловал?

— Случилось неладное, матушка. Завтра Духов день и у католиков, а я не сказал гонцу, чтобы побудил наместника служить молебен и в католическом храме. Государь-то прогневается. Да время есть исправить. Позволь узнать у великого князя, будет ли он завтра стоять службу. Тогда и пошлю человека.

— Иди к великому князю, винись. А поскачешь в город сам. Будет с кого спросить.

— Готов, матушка, готов к ответу…

С этими словами канцлер чуть ли не выпрыгнул из тапканы. Он подождал карету великого князя, на ходу открыл дверцу, получил разрешение войти и скрылся в карете. Александр ехал один. Он полулежал на мягких подушках и, пребывая в утренней дрёме, вяло произнёс:

— Чего тебе, вельможный?

— Великий князь, отец наш заботливый, помнишь ли ты, как встречал тебя Рогачев? На улицах было пустынно, храмы закрыты, колокола молчали. Вы даже остановиться не изволили в том холодном граде.

— Верно говоришь. Да мне Рогачев никогда не нравился. И хорошо, что без приёма и застолья обошлось.

— Однако великому князю и почёт должен быть великий. Ан ведомо мне, что таким же холодом повеет и в Могилёве.

— Это по какой же причине? Правда, Товтовил там не слишком чтит государев двор. Но чтобы не встретить должно… Это почему же?

— О том лишь догадываюсь, государь. Чтобы умалить ваше величество.

— И кому сие нужно? — Александр приподнялся на локте.

— Человеческая зависть безмерна. — Сапега умышленно не добавлял ясности в выговоренное: дескать, ты, государь, сам догадывайся, что к чему. — Оно ведь как было: молчали православные храмы, когда приезжали государи, теперь же молчат и католические.

— Ты хочешь сказать, что государыня плохо влияет на священнослужителей? Смотри, канцлер, не забывайся!

— Полно, батюшка! Как я могу винить государыню? Это только вы можете спросить у неё, в чём суть.

— Так что тебе, наконец, надо? — возвысил голос Александр.

— Милость ваша нужна. Позвольте мчать в Могилёв и всё уладить вашим именем.

Канцлер надоел великому государю, и он от него отступился.

— Иди и улаживай, но государыню не задевай, — строго предупредил Александр и опустился на подушки.

У Сапеги полегчало на душе. «Ещё выкручусь! Выкручусь!» — прозвенело у него в груди, когда он покинул карету великого князя. Теперь ему был нужен быстрый конь, и он у него имелся. Ещё нужен был преданный воин. Он тоже имелся.

— Нам мчать с тобой в Могилёв. Ты ведаешь, что это значит. Возьми в моём возке саблю.

— Я готов хоть в преисподнюю, ясновельможный пан. Должно мне очиститься от греха.

Вскоре Сапега и Виттен скакали уже далеко впереди государева поезда и на рассвете в Духов день въехали в Могилёв. Город просыпался навстречу празднику. В Златоустовском монастыре раздались первые колокольные звоны, зовущие к богослужению. Сапега прямым ходом направил коня к дому наместника. Постучав в дубовые ворота, он разбудил стражей, а когда появился дворовый холоп, велел позвать пана Товтовила.

— Именем государя поднимай ясновельможного, — потребовал Сапега. На удивление канцлера, наместник явился скоро. Глаза ясны, словно он и не спал, но лохмат, будто метла на голове покружила.

— Пан канцлер! Вовремя пожаловал, — пробасил Товтовил. — А у меня волчонок в клетке сидит, вот и ломаю голову, что с ним делать.

— Кто он?

— Назвался именем Ромодановским, гонцом от государей. Да я ему не поверил: поди, лазутчик Ивана Московского.

— Вон оно что! — удивился Сапега. — Однако, пан Товтовил, он и впрямь князь Ромодановский. — Сапега сообразил, что князя Илью лучше и впрямь подержать взаперти до приезда Александра и Елены, и посоветовал: — Время раннее, он, наверное, спит, так ты уж его не буди, пока великие князь и княгиня не прибудут. — Сапега чертовски устал, был голоден и попросил Товтовила: — Ты уж лучше напои и накорми своих путников.

— Для тебя, вельможный пан, всегда стол накрыт.

А малиновые звоны в православных храмах уже разливались по всему городу. Русских церквей в Могилёве насчитывалось более десяти, и при каждой была колокольня или звонница. Подобного колокольного благовеста Могилёв десятилетия не знал, и причина тому была одна: запрещения наместников нарушать тишину богопротивным католикам звоном. Хотя католиков-литвинов в городе было в десять раз меньше, чем русских, православные священники и горожане безропотно сносили надругательства над их религиозными чувствами и верой.

Но терпение православных россиян лопнуло. Ещё накануне вечером, посоветовавшись с Глебом и Карпом, настоятель храма Богоматери Иннокентий задумал учинить действиям наместника протест. Он сам обошёл всех настоятелей церквей и убедил их в Духов день встретить государыню Елену великим колокольным звоном.

— Дочь Иоанна Васильевича, государя всея Руси, достойна такого почёта, — говорил Иннокентий могилёвским архиереям.

Они не сразу отозвались и отважились поддержать отца Иннокентия, но уж больно крепко досаждали им католические ксёндзы и приоры, принуждая творить церковные обряды по образу и подобию католических. Отец Иннокентий вернулся в храм близко к рассвету. Он устал, еле передвигал ноги, но глаза его светились от радости и довольства. Глебу, который ждал Иннокентия, он молвил: