Чтение онлайн

— Круто, — говорили они: впервые оказались выше, чем грустные серые ангелы и кресты на могилах, впервые видели кладбище — сверху. Разглядывали узоры, в которые слагались огражденные могилы и разделяющие их дорожки. Видели: свежие, с большими венками, черными лентами и свежей глиной — могилы; деревья, не казавшиеся оттуда уже такими высокими; головы ангелов с прямыми проборами, невидимыми снизу.

Неумержицкий делал несколько глотков и начинал фотографировать: кладбище — крупный план — вид сверху. Приседал, подходил к разным углам квадратной крыши. Использовал половину треугольной, державшейся на колоннах крыши — в качестве подставки. Говорил:

— Прямо, бля, аэросъемка!

Благодатский стоял рядом и молча рассматривал ангелов, надгробия и бродивших по центральной аллее работников кладбища, снаряженных тележкой, метлами и граблями: сметали и сгребали желтые грязные листья, складывали в тележку, везли к кладбищенскому мусоросборнику.

— А не увидят они нас? За такие шутки можно ведь крепких пиздюлей огрести… — показывал работников — Неумержицкому.

— Не ссы, не увидят. Они ходят тут, как — зомби. Ни хуя не видят дальше своего носа и ни хуя не слышат. Ты можешь поссать встать в двух метрах от них — они и то, скорее всего, ничего не заметят. Не ори главное и поглядывай на них время от времени: если чего — всегда успеем съебать.

— Ок, — отвечал не слишком веривший оптимизму товарища Благодатский.

Неумержицкий настраивал выдержку, вертелся по сторонам и щелкал фотоаппаратом. Говорил:

— Будут фотки — просто охуительные!

— Ты вроде бы меня собирался фотографировать… — кобянился вдруг Благодатский, прикладываясь к горлышку бутылки.

— Ну да, и чё?

— А ниче. Собирался, так и фотографируй меня, хули ты все деревья с крестами щелкаешь!

— Бля, ну и сука же ты, Благодатский. У нас типа чё — времени мало, торопимся куда? — злился Неумержицкий. — Хули ты все выебываешься — я да я. Кому ты на хуй нужен? С тобой даже девки ебаться не хотят, только дуры всякие на кладбищах… Будь поскромнее немного, люди к тебе сами потянутся. Хули ты…

— Да я ничего… — спокойно отвечал Благодатский. — Я так. А девки со мной не хотят ебаться сам знаешь почему — потому что мне времени жалко много на них тратить и жилплощади нету. Тебе-то хорошо — съездил к своей на ночь, и можешь дальше книжки читать и распиздяйничать. А я не могу целыми днями за пиздой бегать, не могу. Читать нужно все время и писать тоже нужно. Иначе я действительно на хуй буду никому не нужен…

— Ладно, мне можешь не рассказывать… Видел я, как ты пишешь и читаешь — как больной какой-то сидишь днем и ночью, хуячишь, — смягчался Неумержицкий. — Правда, по-моему хуйня пока получается, но ты ничего — работоспособный, выучишься потихоньку. Тебе эта-то, с большими сиськами, не звонила? — спрашивал про ту, которой страдал Благодатский.

— Не звонила, — вздыхал Благодатский. — Боюсь — и не позвонит… А про писанину мою — много ты понимаешь! Ты, блядь, сам — всякое говно читаешь и думаешь: типа это сильно умно и интересно! У тебя, Неумержидский, просто вкуса нету. Я — эстет, и литературу пишу и читаю эстетскую, а ты пошляк, ну тебя на хуй. Нет, не звонила…

Так сумбурно изъяснялся Благодатский, и понимавший его Неумержицкий — подбадривал:

— Ничего, хуйня, наладится все. Не сможет она долго с этим мудаком тусоваться, куда ему до тебя. Ты, конечно, тоже мудак, но ты хороший мудак, интересный. С тобой хоть попиздить есть о чем, да и ваще… Ты знаешь чего — ты сходи к ней.

— На хуй?..

— Чего — на хуй, говорю тебе: сходи. Она уже давно должна по тебе соскучиться, а не звонит небось потому, что боится — ты опять ее на хуй пошлешь. Я тебе когда-нибудь разве плохие советы давал, а?

— Только тогда, когда это касалось твоих собственных жидо-масонских интересов…

— С тобой разговаривать, Благодатский — себя не уважать. Опять ты за свое. Ладно, хуй с тобой, не хочешь — не слушай, мне по хую. Тебе же хуже, твой кусок пизды, не мой… Давай фотографироваться, писатель!..

Благодатский второй раз за день распускал хвост своих волос, прислонялся спиной к остатку треугольной крыши. Смотрел вверх, зацеплял пальцем одной руки карман джинсов. Серо-голубые глаза Благодатского становились совсем голубыми, направленные в высокую темнеющую голубизну ранневечернего неба, легкий ветер чуть дергал его за волосы: все это снимал Неумержицкий. Говорил:

— Повернись так, сделай — чтобы каблук во-он туда упирался. Лицо попроще, Благодатский, попроще, девок здесь еще пока что нету…

Сразу после этих слов — долетали издалека крики: приближалась по центральной аллее к Вампирскому склепу группа готов.

— Ну вот бля, готы! — радостно говорил Неумержицкий, делал еще несколько снимков, передавал фотоаппарат — Благодатскому: — Щелкни и меня тоже — тут, наверху. И давай спускаться, пока эти не пришли, а то — залезут сейчас все сюда: крыша рухнет на хуй!..

Благодатский делал несколько снимков, понимал: неудачные. Быстро спускались и прятали возле стены склепа, среди обрезков стройматериала — лестницу.

Приходили готы: знакомые и незнакомые, пьяные и не очень. Располагались возле Вампирского склепа, принимались пить и беседовать. Благодатский и Неумержицкий находили себе компанию: первый терся поближе к готочкам, второй — к чужому алкоголю. Занимались тем, чем любили заниматься: Благодатский — обращал на себя внимание, высказывал суждения по различным вопросам; Неумержицкий — незаметно глумился над бестолковыми готами, не забывая при этом расспрашивать их — как и что, а также — потреблять дармовой алкоголь.

Благодатский внимательно осматривал широко разместившихся по площадке возле склепа готов: Евочки среди них не наблюдалось. Наблюдалась Джелли: подходил к ней, начинал разговаривать. Говорил, что тусовался с Евочкой: хотел выяснить про «лов».

— Ева? — спрашивала Джелли своим вечно хрипловатым голосом и сильно затягивалась сигаретой, втиснутой в длинный черный мундштук. — Ой, я ее так люблю, она такая классная…

Как именно она ее любит — узнать не удавалось. Спросить напрямую стеснялся. Думал: «Может, когда выпьем как следует — тогда будет попроще, тогда спрошу…»