Чтение онлайн

— Излучение с абсолютно тем же профилем принимается теперь на волне двадцать сантиметров, Алексей Дмитриевич!

— Ну-ка, дайте я сам посмотрю.

Он торопливо входит в аппаратную и склоняется над экраном осциллографа. Потом внимательно просматривает длинные ленты осциллограмм. Галина стоит сзади него и затаив дыхание следит за каждым его движением.

— Да, действительно, — задумчиво говорит Костров, — похоже, что профиль тот же. Однако надо еще многое уточнить…

В тот же день в обсерваторию приезжает заместитель директора астрофизического института Петр Петрович Зорницын. В сопровождении Басова и Пархомчука он обходит аппаратные и лаборатории, подолгу беседует с радиооптиками и астрофизиками. Возле антенны Кострова он оборачивается к сопровождающим:

— Спасибо вам, товарищи. Можете быть свободны. Занимайтесь своими делами.

С Костровым и его помощником Сергеем Роговым он здоровается особенно приветливо. Тепло пожимает руку Галины.

— Ну-с, каковы у вас успехи?

— Кое-что намечается, — сдержанно отвечает Костров и коротко докладывает, в чем видит он наметившийся успех.

— Значит, вы полагаете, что принимаемое вами излучение искусственного происхождения?

— Есть основание так думать, Петр Петрович. Видите, каков его профиль? Разве можно сравнить его с профилем естественных излучений космического пространства?

— Да, пожалуй, — соглашается Петр Петрович. — Однако это излучение все еще не несет пока никакой информации.

— А изменение длины волны на один сантиметр? — спрашивает Галина. — Информацию можно ведь передать не только модулируя волну, но и изменяя ее частоту.

Заместитель директора вопросительно смотрит на Кострова. Алексей вполне разделяет смелую мысль Галины.

— Это действительно может быть именно так, Петр Петрович. Амплитудная модуляция волн космических радиоизлучений подвержена большим искажениям, тогда как длина их регистрируется нами с безукоризненной точностью.

— Ну что же, будем полагать в таком случае, что вы на верном пути, и запасемся терпением. А пока примите мои поздравления с первыми успехами.

Он вновь пожимает всем руки. Галина, поняв, что ему нужно остаться наедине с Костровым, делает знак Рогову, и они незаметно выходят из аппаратной.

— Очень толковая у вас помощница, — замечает Петр Петрович.

— Да, очень. Но она ведь не только мне помогает.

— Сейчас важно, чтобы она и вообще весь коллектив обсерватории помогал в основном вам, Алексей Дмитриевич. Надеюсь, вы понимаете сложившуюся ситуацию и ту ответственность, которая ложится на вашу группу и на вас лично в связи с этим?

— Да, конечно, Петр Петрович.

— Вот и отлично. Учтите, что в успехе ваших исследований заинтересован не только наш институт, но и Академия наук. Я бы даже сказал, вся наша наука.

Как только заместитель директора уходит, Галина возвращается к Кострову. У входа в аппаратную она сталкивается с Пархомчуком.

— Что вы тут делаете, Остап Андреевич? — строго спрашивает она коменданта.

— Прикидываю, каким образом лучше всего окружить вниманием товарища Кострова, — озабоченно сообщает Пархомчук. — Имеется такая установка от начальства.

— Ну, и что же вы придумали?

— Изучим этот вопрос досконально, — уклончиво отвечает Пархомчук, — чтобы охватить весь комплекс его потребностей.

— А наших?

— И ваших. Но вы все идете теперь под его маркой — группа Кострова, костровцы, так сказать. Вас, костровцев, я вообще люблю больше, чем другие группы. И вот решил для начала разбить перед вашей антенной цветочную клумбу. На ней будет красоваться девиз, написанный живыми цветами: «Per aspera ad astra», что означает «Через тернии к звездам»! Не плохо, а? К тому же, чистейшая латынь.

Галина смеется и спешит в аппаратную.

Группа Кострова уже в сборе. Астрофизики Сергей Рогов и Максим Мартынов сидят на широких подоконниках. Радиотехник Бойко стоит рядом с ними, прислонясь к пульту с измерительными приборами. Костров у стола перелистывает дневники наблюдений. Когда входит Галина, он пододвигает ей стул и садится за свой рабочий стол.

— Начнем, товарищи, — говорит он. — Сережа, я просил вас ознакомиться с работами Брейсуэйта. Вы готовы?

Рогов достает тетрадь и торопливо листает ее.

— Результаты наблюдений Брейсуэйта за радиоизлучением Фоциса таковы: с начала ноября и до первого декабря прошлого года он довольно отчетливо принимал излучение на волне двадцать один сантиметр с таким же профилем, как и у нас. Затем начались помехи, в которых сигналы на этой волне совершенно растворились. Брейсуэйту не удалось избавиться от фона в течение всего декабря. В январе помехи снизились, однако принять излучение на волне двадцать один сантиметр так и не удалось в течение всего января.

— А он интересовался только этой волной? — подсчитывая что-то, спрашивает Костров.

— Нет, не только этой. Он прощупал весь спектр радиоизлучений на волнах от одного до тридцати сантиметров. А в феврале снова зарегистрировал излучение с тем же профилем на волне двадцать один сантиметр. В марте опять все растворилось в помехах. Помехи несколько ослабли лишь во второй половине апреля, но излучение на волне двадцать один сантиметр снова бесследно исчезло, хотя к этому времени Брейсуэйту удалось сконструировать такую аппаратуру, которая обеспечивала уверенный прием даже при наличии шумового фона значительно большей интенсивности. — Рогов захлопывает тетрадь и скороговоркой заканчивает: — На этом терпение Томаса Брейсуэйта, а вернее дирекции радиообсерватории, в которой он работал, иссякло. Они жаждали быстрого успеха и приказали Брейсуэйту заняться другими звездами. На Фоцисе же был поставлен крест, так как ни один из параметров его изучения — ни амплитуда, ни фаза, ни частота — не несли никакой информации.

— Точь-в-точь как у нас! — возбужденно восклицает Мартынов, давно уже считающий исследования Фоциса безнадежными.

— Да, до недавнего времени, — поворачивается к нему Костров. — Ибо секрет тут, видимо, не в модуляциях волны. Однако и постоянство формы этой волны тоже, конечно, не случайно. Оно невольно привлекает внимание, наводит на мысль о возможной искусственности сигнала. Разве не поэтому заинтересовались радиоизлучением Фоциса и мы и Томас Брейсуэйт?

Он вспоминает, каких ухищрений стоило выделить из шума космических помех эту волну, не несущую никакой информации, кроме, может быть, одного только сигнала: «Внимание». Нужно было терпеливо улавливать слабую энергию ее импульсов и, пользуясь их однородностью, «наслаивать» в специальных накопителях — электронно-лучевых трубках «памяти» — до тех пор, пока импульсы эти не выделились отчетливо из радиошумов космического пространства.