Чтение онлайн

Вдруг блюдце двинулось по кругу. У Натальи округлились глаза, лицо стало серьёзным, движения рук – осторожными. Мезенцев тоже посерьёзнел, будто вёл авто по неровной дороге.

Блюдце сделало круг и остановилось.

– Я вызываю дух владыки мира Александра Македонского! – возгласила Анна.

Блюдце дрогнуло.

– Он здесь, – прошептал Мезенцев. – Лавр Георгиевич, начинайте. У вас есть вопрос к великому полководцу?

– М-м-м…, – задумался Корнилов и вдруг закашлялся. – Может, я позже?

– Я, я спрошу! – влезла Наталья. – Великий Александр, когда закончится война?

Блюдце поехало, даже не дождавшись окончания вопроса. Анна раскрыла блокнот, который держала в руках с самого начала, начала записывать в него буквы.

– В-о-й-н-а в-н-у-т-р-и в-а-с, – прочитала некрасивая Анна. – И что это значит?

Блюдце опять двинулось по кругу, на секунду замирая у очередной буквы.

– Д-у-р-а, – прочитала Анна. – Кто?..

Наталья поспешилша перебить её. Заговорила важным голосом:

– Вернётся ли трон обратно к поверженному монарху?

– Е-г-о т-р-о-н и-з л-ь-д-а, – огласила Анна то, что записала за блюдцем. – Какого льда? Может, Изольда?..

– Я спрошу, – решился Корнилов.

Мезенцев бросил на него взгляд быстрый и острый, как укол шпаги. Это не прошло мимо внимания генерала. «Ой, дурачит он меня», подумал он, и продолжил, стараясь быть серьёзным:

– Брать ли мне Петроград?

Но до того как он произнёс эту фразу, что-то в комнате изменилось. Будто ветер прошёл. Явно похолодало. Зазвенели хрустальные подвески на люстре, заплясал огонёк на свече, тяжело шумнули шторы, и потом уже стукнула форточка. Лицо Натальи сделалось белым, Анна откинулась на спинку стула, Мезенцев, открыв рот, смотрел вверх мимо генерала, и взгляд его выражал полную растерянность.

В комнате было что-то постороннее, чего минуту назад – не было!

Блюдце на столе оставалось недвижимым, зато раздались звуки. Они начались у окна, потом переместились в угол, в другой – будто источник звуков носило ветром. Это был прерывистый, с паузами, шёпот, сопровождавшийся тонким звоном и свистом:

– Nein, no, нест, нет.

Затем произошло нечто совершенно неожиданное. Из темноты в круг слабого света не вступила, а будто впала – между Корниловым и Натальей, узкая высокая фигура, похожая на человека, но не тёмная, а бестелесная. Огоньки заплясали на прозрачных костях черепа, сверкнули зубы, а над ними – вытаращенные, без век, страшные глаза.

Наталья звонко вскрикнула и закрыла лицо руками. Мезенцев грохнулся на пол вместе со стулом. Анна сомлела без чувств. Один только генерал видел, как, взмахнув руками, фигура переломилась и словно растеклась по столу – при этом коснувшись пламени свечи. Запахло палёным, и раздался такой визг, каким визжал бы слизень, если бы умел визжать.

Свеча погасла.

Фигура, судя по тонкому звону, опять метнулась к окну, которое само уже гремело и звенело, рассыпаясь от ударов снаружи. Срывая на ходу шторы, в комнату ввалился Хаджиев, за ним лез кто-то с факелом. Не останавливаясь ни на секунду, гибкий начальник охраны ударил прозрачное чудовище саблей по голове, и сабля его с тошнотворным скрипом промчалась сверху донизу, до самого пола.

…Когда зажгли электричество, то увидели на полу только лужу бурой протоплазмы.

– Мин херц! – доложил денщик царя Алексашка Меншиков, выглянув за дверь, в морозную ночь. – Ягужинский к нам! Коня загнал!

– Мотор! – скомандовал режиссёр-постановщик.

В горницу вошёл Ягужинский в шинели и шапке, засыпанных снегом.

– Оттуда? – тревожно спросил Пётр.

– Оттуда, господин бомбардир.

– Что там?

– Полная конфузия, господин бомбардир.

– Так…

– Половина войска побито, остальные бегут. Пушки пропали. Генералы, кроме Шереметева, сдались все.

– У, герои, – сурово процедил Меншиков. – Сучьи дети!

– Шведы идут на Новгород!

– Дальше Новгорода шведов пускать нельзя, – супя брови, с мудрой задумчивостью указал им Пётр. А потом закручинился, махнул рукой, крикнул с тоскою: – Пушек нет!

Послышались медленные тяжёлые удары колокола, сопровождаемые подзвонниками.

– Опричь колоколов, меди для пушек нам не найти, – с иезуитской улыбкой подсказал Меншиков. От этих слов царевич Алексей Петрович, беззвучно таившийся до этого в углу, будто ожил. Сверкая высоким лысым лбом, он вздел вверх палец и гнусаво завыл:

– Русь колоколами славна! От византийской старины сей малиновый звон!

– Чепуха! – сурово припечатал царь.

Больше Лавр уже не мог выдержать. Зажав руками рот, он, похрюкивая, пробежал за спинами оператора, режиссёра и прочей киношной публики, стоявшей сзади кинокамеры и осветительных софитов, выскочил из студии в коридор и уже здесь, проверив, плотно ли закрылась дверь, захохотал в голос. Отсмеявшись, отошёл к окну, изумлённо встряхивая головой. Вскоре дверь приоткрылась, и оттуда как-то боком выскользнул кинодеятель в костюме, с растрёпанными волосами и в очках с толстой целлулоидной оправой, круглой снизу и овальной сверху: для Москвы – новинка моды.

Он сразу кинулся к Лавру и затараторил:

– Вы кто такой, вообще? Как сюда попали? Кто пропустил? Товарищ Петров страшно недоволен.

– Здрасьте, Лев Ильич, – ответил ему Лавр. – Вы же меня знаете. Я Лавр Гроховецкий. Приезжал с Андреем Игнатьевичем, он у вас числится научным консультантом. А вы – Иванов, ассистент режиссёра.

– Нет, я помощник директора картины. А что вы тут делаете? Где профессор?

– Андрей Игнатьич занят на раскопках. Он археолог, а теперь конец сезона, с сентября у него лекции, вот и не хочет отвлекаться. Прислал меня. Я сдал в секретариат его заметки по прежнему показу.

– Хорошо, хорошо. И что?

– Розенвассер прокрутил мне новый отснятый материал, и отправил сюда. Вы, кстати, знаете, что там уже наснимали сюжетов о том, что будет позже эпизода, который снимают здесь? – и он ткнул пальцем в сторону студии.

– Знаю, это обычная практика. Вы над этим смеялись? Зря разозлили режиссёра.

– Нет, не над этим, – Лавр опять засмеялся. – Я так понял, вы тут разыгрываете сцену, якобы имевшую место после Нарвского поражения Петра?

– Да.

– Это было в семь тысяч двести восьмом году.