Чтение онлайн

— Спокойно, — сказал Ренат. — У нас лошадей хватит.

«Победа» уткнулась в бампер «тойоты», взревела двигателем и вытолкала её впереди себя из подворотни. Ренат чуть пошевелил рулем, и последние пять метров серебристая машина впереди них пробороздила задним крылом по кирпичной стене. Впредь будет дураку наука. Весь этот процесс происходил очень шумно ещё и потому, что на «тойоте» немедленно включилась сигнализация. Отпихнув в более просторном дворике препятствие вбок, они выехали на улицу.

В этот момент на приборной доске загорелась сигнальная лампочка, мелодично просигналил зуммер. Очевидно, майор Борисов обнаружил пропажу сотрудников и решил узнать, куда это они нацелились. Он мог просто увидеть, как они выехали: окно его кабинета выходило в первый, глухой дворик как раз над дверью гаража.

Большаков взял телефонную трубку и услышал голос Борисова, в котором только сдержанным пунктиром было обозначено беспокойство.

— Илюш, куда это вы направились?

— На Стромынку. Виталию грозит смерть.

Майор за два года совместной работы научился не спрашивать, откуда Илья получает информацию.

— Ты уверен, что вы справитесь без меня?

— Я ни в чём не уверен, Юрий Николаевич, — сознался Большаков. — Но если не справлюсь я, то не справится никто.

— Вот как, — констатировал майор. — Пусть кто-нибудь из вас будет на связи. Держите меня в курсе.

От «Победы» в ахмеровском броневике остался только кузов, да и тот был обшит изнутри подкладкой из легких, но прочных сплавов. Начинка была современной и мощной, так что до Стромынки они домчались без проблем. По дороге Большаков несколько раз пытался вызвать Ларькина по рации, но капитан на связь не выходил.

Свернули во двор, увидели ряд громоздких старомодных пятиэтажек, которые были знакомы Илье по фотографиям.

— Тормози! — крикнул Илья Ренату, включая установленный на машине небольшой, но очень мощный локатор. Каждый из них, уходя на задание, брал с собой радиомаячок, на случай непредвиденных обстоятельств. По его сигналам Илья надеялся определить местонахождение Виталия. Но сигналов маяка на нужной частоте не оказалось. Илья переключился, на всякий случай, на резервную: и там царило молчание.

— Может, он выключил маяк? — предположил Ренат и сам себе ответил. — Да нет, с какого это вдруг перепуга... Он же не дурак.

— Не дурак, — машинально подтвердил Илья.

— А может, его там нет? С чего ты взял, что он здесь?

Большаков пристально посмотрел на дома и подумал.

— Он там, — уверенно сказал он и вышел из машины. — Черт с ним, с локатором.

Направляясь к ближайшему из заброшенных домов, он снял защитный экран и сосредоточился. Когда Илья это сделал, ему показалось, что зловещие дома едва заметно переменили свой облик. Размеры, количество этажей, окраска в целом остались прежними… Впрочем, нет. В некоторых местах наведенный из астома слой прикрывал огромные куски стены с отвалившейся штукатуркой, из-под которой выглядывала темная, похожая на черный гранит поверхность.

«Что за чертовщина? — подумал Илья. — Словно где-то рядом сидит мастер внушения и делает этим развалюхам макияж из астома. А вот и целое окно на втором этаже нарисовано. На самом-то деле нет там никакого окна».

Он сосредоточился на образе и индивидуальности Ларькина, пытаясь нащупать хотя бы слабые всплески его биополя. Поначалу Большаков ничего не ощущал, но потом откуда-то со стороны центрального из трех домов донесся знакомый сигнал. Илья подавил все свои мысли — он прекрасно умел «не думать о белой обезьяне», — чтобы не мешать мозгу настроиться на нужную волну. Он смог воспринять и расшифровать неуверенные, сбивчивые сигналы психики Ларькина — и содрогнулся.

Виталий был, как принято говорить, без сознания. Но эта расхожая фраза может ввести в заблуждение, если понимать её буквально. Это не означает, что Ларькин не испытывал и не излучал никаких эмоций. Его мозг ещё жил и, как мог, работал. Потом, придя в себя, человек не вспоминает эти переживания, они остаются в подсознании.

В клетках ларькинского мозга, ответственных за дыхание, билась тревожная информация о нехватке кислорода, сердце капитана работало с перебоями. Что-то смертельно опасное угнетало и давило его, высасывая жизнь из сильного тела Виталия. Его органы восприятия были отключены, и в разноголосье излучений не координируемых больше участков мозга Большаков уловил слабые сигналы ларькинского «Я».

Ослепшее и оглохшее, оно словно металось по темному лабиринту, пытаясь найти выход к свету. Это был уже не сильный, уверенный в себе великан, а заблудившийся в лесу маленький мальчик, замученный вдобавок смертельной тоской и мечтающий только об одном: чтобы его выпустили из мрака — или уже дали умереть спокойно. Если бы он только мог сбросить навалившуюся на него убийственную тяжесть, которая насильно, жуткими неотвратимыми ударами загоняла его в небытие!

Илья побежал к среднему дому. Приблизившись к нему, он увидел на двери единственного подъезда тяжелый навесной замок. Он остановился, а затем быстрым шагом стал обходить дом, разыскивая тот путь, которым проник внутрь Виталий. Скорее всего, это было полуподвальное окно с выдавленным стеклом.

Большаков спустился к окну, залез в него, осмотрелся, близоруко щурясь, в темном подвале и спрыгнул с подоконника в чавкнувшую под ногами грязь. В ту же секунду у него по всему телу пробежали мурашки от густого нечеловеческого рева, раздавшегося из темного угла неподалеку. Он обернулся — и увидел, как оттуда на него с фантастической скоростью надвинулась совершенно жуткая светящаяся харя. Она чем-то напоминала львиную морду, но состояла из фосфоресцирующих пятен, вместо глаз были какие-то бельма, а растопыренная дыбом грива закрывала остальное тело... Если оно вообще было.

Успей психика Ильи вовремя отреагировать на это нападение, он бы, наверное, умер на месте от разрыва сердца. Но Большаков никогда не отличался хорошей реакцией. Он не успел ни испугаться, ни предпринять какого-нибудь ответного действия. А когда адреналин всё-таки хлынул в его кровь, дыхание перехватило, а волосы на голове зашевелились — критик в мозгу, отвечавший за проверку информации, поступающей от органов чувств, успел доложить ему, что жуткая харя, зависшая в полуметре от его лица, есть не что иное, как наведенный из астома глюк. Поэтому Большаков не умер, а успокоил участившееся дыхание, непроизвольно пригладил волосы и, повернувшись спиной к продолжавшей утробно хохотать роже, двинулся прочь, нащупывая дорогу в грязи.