Чтение онлайн

— Я себе цену знаю, — бахвалился Пейн.

И, думая о том, как непостоянна шкала людских ценностей, как жалко выглядит этот писака вдали от бивачных костров и мятежных, изверившихся солдат, Вашингтон сказал с улыбкой:

— Мой милый Пейн, никто из нас никогда не забудет, чего вы стоите. — Почему революция, отхлынув, оставляет за собою такой мутный след? Каждый ищет вознагражденья, но как это вписывается в картину мира, где царят порядок и согласие?.. — Даже Моррис и тот признает, как много вами сделано, — торопливо прибавил Вашингтон. — На двух фронтах, на поле боя и в тылу, Пейн был той силой, без которой распалось бы наше дело, — я заявляю это с полной убежденностью, дружище…

Они расстались, и Вашингтон не видел, как Пейн рыдает, оставшись один.

К нему явилась делегация солдат, рядовых служак. Им задолжали жалованье за много месяцев — не согласился бы Пейн замолвить за них слово? Сформулировать их претензии и доложить о них правительству? Никто лучше Пейна не знает, чего им пришлось натерпеться за годы войны, никто тогда не был им ближе него. Его перо извергало огонь во имя революции — не сможет ли он высечь несколько искр ради тех, кто за нее воевал?

— Сейчас осуществляется то, что мы себе ставили целью, — сказал им устало Пейн. — Сейчас то время, когда нам надо подождать. Любые требования, подкрепленные силой, были бы равноценны угрозе мятежа.

Ошеломленные солдаты смотрели на него во все глаза. Пейн обратился к Роберту Моррису — министру финансов.

— Конечно, их требованья справедливы, — отметил он.

Этого никто не мог отрицать. Вопрос в том, подходящее ли теперь время. Или все-таки Моррис найдет возможным что-то сделать?

— Что-то — естественно, — сказал Моррис. Такими далекими казались дни, когда они враждовали. — Люди, как-никак, имеют заслуги, им непременно заплатят, — успокоил Пейна Моррис. — Вы правильно сделали, что отговорили их от попытки оказать давление на власти. Раз мы считаем, что война выиграна, значит, следует действовать определенным порядком, в соответствии с законом… — Помолчав, он прибавил задумчиво: — Вы бы могли, Пейн, употребить ваши весьма недюжинные литературные способности с пользой для нас. Правительству можно бы дать понять…

— Я не за тем сюда пришел.

— Да, разумеется, это я просто к слову, мы еще успеем вернуться к этому вопросу. — Моррис опять помолчал. — Нам нет причины быть врагами.

Пейн кивнул и вышел; действительно, никакой причины. Революция, контрреволюция — все это осталось позади. Людей занимали более насущные заботы.

Кое-что написал; получил жалованье от правительства, которому больше был не нужен; новое платье; статья для европейского читателя, трактующая о революции, — вымученная, вялая статья; новый «Кризис» со следами былого огня; почему до сих пор не легализован мирный договор?

Несколько недель у Керкбрайда. Заходили старые солдаты, вспоминали путь, пройденный тысячу лет назад от Хакенсака до Делавэра, — но разговор то и дело сворачивал на другое. Светлым, огромным рисовалось Америке будущее.

Но только он тут был при чем?

Он изо всех сил старался пробудить в себе интерес к будущему Америки, к трофеям и славе, к хвастливым воспоминаньям, к предположениям и домыслам, к наступающему подъему, к гордому сознанию, что он — свободный гражданин великой республики…

Где нет свободы, там моя отчизна сказал он когда-то.

Пришел долгожданный мир; Америка охорашивалась, самодовольно распуская хвост, независимая, свободная. Фейерверки и флаги, речи, банкеты — нескончаемое упоенье торжеством.

Усталый англичанин, в прошлом корсетник, писал среди прочего:

«Минули времена испытаний — и величайшая, самая полная из всех революций, какие знал мир, победоносно и счастливо завершилась».

Он мог бы подписаться: Том Пейн, революционер не у дел.

Блейк, художник и поэт, говорил ему, Тому Пейну:

— Они намерены кого-нибудь повесить, и этим кем-то вполне можете оказаться вы. Скажу больше — им нужно, чтобы это были вы. Они с самого 1776 года спят и видят, как бы набросить петлю вам на шею. Нельзя до бесконечности дразнить льва в его логове, и Англия — это вам не Америка…

— Да уж, Англия — не Америка, — согласился Пейн. Он и сам теперь это знал.

— Так, значит, убирайтесь подобру-поздорову из Лондона. Убирайтесь из Англии. Мертвый вы уж никому не пригодитесь.

— Бежать, — пробормотал Пейн, и Блейк невесело усмехнулся.

— Мне-то совсем не до смеха, — сказал Пейн.

Все рухнуло, точно карточный домик; шел тысяча семьсот девяносто второй год и он, Томас Пейн, эсквайр, революционер не у дел, поспешно укладывал обшарпанный чемодан, готовясь к бегству из Лондона, от виселицы, — туда ему пока было рано. Ему едва исполнилось пятьдесят пять. Он говорил, дайте мне семь лет, и я напишу «Здравый смысл» для каждой нации в Европе. И начал с Англии. Написал книгу, которую назвал «Права человека» — только читатель оказался не тот, не те упрямые злые фермеры, которые когда-то схватились за оружие под Конкордом и Лексингтоном. Да и ему, как-никак, пятьдесят пять, и он устал и спасается бегством.

Примерно за час до рассвета, еще затемно, к нему застучали в дверь; Фрост и Одиберт желали знать, какого черта он мешкает.

Теперь осталось все пошвырять как попало в чемодан: «Права человека», нижнюю сорочку, неоконченную рукопись.

— Иду…

— Почтовая карета на Дувр ждать не станет — и палач тоже!

— Я же сказал, иду!

Значит — кончено; Англия вновь откатывалась к тому же, чем была до сих пор. Вспыхнуло на короткий миг ярким пламенем — и погасло; бесславно развеялись планы, тайно выношенные в тесном кругу в погребках и трактирах. Сорок два мушкета, что сложены в подвале у Тадиеса Хаттера так и будут валяться там, покуда их не съест дотла ржавчина. Бочонок с порохом спустили в Темзу, а корабельщики и рудокопы, ткачи и лавочники будут лишь переглядываться изредка с виноватым, пристыженным видом, как люди, которые на минутку размечтались о невозможном и осмелились поверить в свою мечту.