Грешница, путь во тьму

– Что привело тебя сюда, дитя мое? Ты желаешь покаяться в грехах своих?

Эдита смотрела вперед. Голос слева, сквозь тонкую ширму – священник. Переминала в пальцах ткань своего платья на коленях и хмурила четкие, темные брови.

Её прислал сюда отец, как он выразился, за самоволие. За грехи, острый язык и не преданность своему роду. Из-за того, что она не готова была принять его слова, как аксиому. Как что-то нерушимое.

Это стало привычным.

Её отец – уважаемый в их городке, и славящийся своей благочестивостью. Строг к своим пятерым дочерям и вечно вздыхал, что Бог так и не наградил его сыном.

Поджимал тонкие, будто выточенные в мраморе, губы, и твердил, особенно после чарки вина, что их род старинный, видавший лучшие века, уважаемый. И вот теперь, выпало на его долю такое наказание – нет наследника. Не родила жена сына. Лишь пятерых дочек.

Эдита самая старшая, ей идет шестнадцатый год.

– Святой отец, – молвила она и вновь закусила губы. Упорно глядела вперед, – мой отец прислал меня сюда, чтобы я покаялась во грехе.

– А ты думаешь, что тебе нет в чем каяться? – в его голосе прозвучал укор и строгость.

Эдита немного улыбнулась. Ей казалось, она может представить, как продолговатое и тонкое лицо их местного священника исказилось в недовольстве. Он всегда был строг и непреклонен. Будь её воля – не приходила бы к нему вовсе.

Он ей не нравился. Казался сухим, как страницы старой книги. Ей казалось, что его сердце не ведает любви и жалости. Ей казалось, что он не видит ничего, помимо своих молитв и проповедей. Узнай о таких мыслях её отец – выпорол бы. Посчитал бы ересью.

– Я лишь воспротивилась воле отца, – легко ответила девушка.

– Уже это преступление, – угрюмо сказал, с каким-то величием в голосе. Будто гордился собой, что смог вывести девушку на чистую воду.

Ей из-за упорства нрава захотелось доказать его неправоту. Это было её дурной привычкой, от которой её долго и болезненно пытались отучить. Лишь гувернантка, старая, добрая гувернантка с мягким сердцем, говорила, что это признак ума и силы духа. Говорила, что пусть мистеру, она даже в разговорах один на один называла отца Эдиты «мистером», Кантуэллу Бог не даровал сына, он даровал ему Эдиту. Девочку с сердцем рыцаря и борца.

Эдита была её любимицей. Всячески потакала с самого детства и никогда не выдавала её шалостей. Говорила, что она непоседливый ребенок с пытливым умом и жаждой знаний.

– Мой отец решил, что я засиделась в девках и выбрал мне мужа, – резко ответила девушка, – я воспротивилась этому.

– Мисс Кантуэлл… – начал священник, но Эдита его перебила.

– Вы не должны выдавать, что знаете мое имя! Как же таинство исповеди, отец?

– Не упрекай меня, дитя! – резковато ответил священник, запыхтев.

На его впалых щеках зацвели красные пятна и он плотно сжал губы. Не любил своеволия, не любил упреков. Думал, что он совершенен, истинный служитель Бога и с каким-то снисхождением относился к женщинам. Считал их чем-то низшим и глупым. Настолько глупым, что те не могут принять самостоятельно решения, лишь вольны идти за своими слабостями и манить на путь греха.

Эдита ему казалась одной из самых яркий представительниц рода женщин. Остра на язык, с живым блеском глаз, который раздражает своей привлекательностью. С глубокими глазами и чарующими, темными волосами.

Презирал женщин за их притягательность.

– Будь покорна воле своего отца, – грубовато продолжил, тяжело дыша, – он даровал тебе жизнь и в праве избрать подходящего тебе мужа.

– Не ему ложиться с ним в одно ложе! – тут же зашипела девушка, подавшись к ширме. Положила ладонь на ограждение и всмотрелась в очертания священника. Будто пыталась отыскать в нем что-то человеческое.

– Не говори в храме Господнем такие слова, – разъярённым шепотом оборвал её мужчина.

– Господь знает о желании моего отца возложить меня в одно ложе со старым хряком.

– Да спаси Бог твою душу, неразумное дитя, – с каким-то высокомерием, нараспев протянул мужчина, будто эти слова должны были поселить в сердце девушки трепет. Но поселили лишь злость от того, что этот священник считает себя кем-то, кто вправе говорить или же просить о спасении её души.

– На мне нет грехов, – гордо ответила Эдита.

– Тщеславие и богохульство твой грех, – уверенно заявил, слишком громко, чем это требовалось, – неуважение к отцу. К тому от чей плоти и крови ты родилась. Иди же домой, неразумное дитя, и молись о спасении.

– Я лучше буду молиться о милости отца, – резко поднявшись, от чего платье зашуршало, заявила Эдита.

– Не тебе сомневаться в решениях его.

Девушка громко фыркнула и выбежала из исповедальни. Её щеки покраснели в ярости и она сжимала до белизны губы.

Толкнула женщину средних лет плечом, пробегая мимо неё. Та зашипела рассерженной кошкой. Благочестиво оправила складки своего простого платья. Кое-где на нем были заплатки, а ткань посерела от многочисленных стирок.

Горожанка перекрестилась, что-то неслышно нашептывая.

Эдита выбежала из церкви. Широко шагала, от чего ткань платья хлестала по ногам.

Вокруг – шум города. Он обволакивал коконом. Смех пьяниц и детей. Молодые мальчишки бегали, задевали друг друга, заглядывали на прилавки лавок. Женщины в дорогих тканях неспешно шли по тротуарам, покрытых коркой грязи из—за недавних дождей.

Иногда мимо проезжали повозки. Под их колесами брызги воды и грязи летели во все стороны, орошали не успевших увернуться прохожих.

Небольшие домики. Ближе к церкви богатые, высоки, совсем новые. Чем дальше отходишь от церкви, тем старее и кривее. Эдита прошла мимо небольшого деревянного домика, который казалось вот-вот развалится. Там жила старушка, которая так и не вышла замуж. Слегка сумасшедшая и бедная. До ужаса набожная, но это не мешало детворе в презрении бросать в неё грязь и называть ведьмой из-за неприглядной внешности. А так же из-за грязных одежд.