Грешница
Шрифт:
Он говорил весело, с твердой убежденностью, что обрадует Ксению своим предложением, и сам словно заранее радовался тому, что она поедет в Москву.
– Вот ведь счастье тебе привалило, - сказал дед Кузьма, - соглашайся скорее, Ксюша, а то раздумает.
И Ксения не выдержала, радостно воскликнула:
– Там, говорят, дома в тридцать этажей!
Иван Филиппович засмеялся:
– Есть и такие - сама увидишь.
– В тридцать! Больше!
– авторитетно проговорил дед Кузьма.
– Со счету собьешься. Я вон чуть не перекувырнулся: голову задирал. И шапку посеял. Хорошая была шапка. С подкладкой.
– Ну, значит, договорились?
– спросил Иван Филиппович.
– Через три дня и поедете, чего откладывать-то.
Он встал, снял с вешалки плащ, перекинул его через руку и сказал деду:
– В город сгоняешь, буха надо в райфо отвезти.
– В райфо так в райфо, я на все согласный, - ответил дед.
– Ну, пошли, подвезу до фермы, Ксеня.
– Иван Филиппович обернулся к ней, но она сидела, не двигаясь. Глаза ее потухли, плечи опустились.
– Нет, Иван Филиппович, другого кого посылайте в Москву.
Он досадливо поморщился, бросил на стол плащ.
– Не поеду, - сутулясь под его взглядом, упрямо сказала Ксения.
– Не хочу.
Она знала: ни отец, ни Василий Тимофеевич не отпустят ее, да и сама понимала, что ехать на эту экскурсию - значит искать развлечений. Нет, не поедет она, нельзя ей.
– Бога испугалась?
– тихо спросил Иван Филиппович.
– Нет, решительно сказал он, - поедешь! Путевка уже оформлена. Нельзя отказываться. А с отцом я сам поговорю, если ты боишься. Или вот Кузьма Трофимыч с ним по-соседски побеседует, уговорит.
– Чегой-то?
– Дед Кузьма встрепенулся, вскинул на председателя испуганные глаза.
– Ты, Филиппыч, как-нибудь без меня, а? Ты меня в эти дела не путай. Сами они должны понимать, что к чему.
– Он помолчал, потоптался, сказал: - А вообще-то ты зря, Ксюша, отказываешься.
– Не поеду!
– Ксения вскочила, бросилась на улицу.
Кусая губы, она бежала к ферме, слезы текли по ее лицу. В козулишнике остановилась, заплакала навзрыд и упала на землю. Она лежала, обхватив руками голову, уткнувшись лицом в опавшие, сырые от росы листья. Нельзя, нельзя, нельзя - только одно это слово и знала она с самого раннего детства. Нельзя смеяться, нельзя петь, ничего нельзя - умереть бы скорее, тогда будет все можно. Будет ли? Ксения даже охнула от этой греховной мысли и испуганно села, растирая по лицу кулаками слезы.
Солнце светило ей в глаза. По руке полз муравей. Где-то за лесом работал трактор, слышно было, как скрипела люлька подвесной дороги на ферме. Вдали прошла грузовая машина - может быть, это Алексей проехал. При мысли о нем Ксения улыбнулась сквозь слезы.
Она сидела, прижавшись спиной к стволу дуба, слушала, как лопались чашечки желудей. На лицо ей садилась липкая паутина; Ксения стряхивала с платья цепких паучков, чувствуя, как спокойная радость снова возвращается к ней.
А вечером, идя с фермы домой, Ксения встретила у речки Алексея. Он осветил фонариком новый мотоцикл и сказал:
– Садись!
– Ой, откуда?
– удивилась Ксения.
– По лотерее, думаешь, выиграл? Купил, чтоб тебя, как королеву, возить. Садись.
Они мчались куда-то по тряской дороге. Ксения вскрикивала от испуга, восторга и говорила:
– И в самом деле королева.
– Погоди, я тебя еще в собственной "Победе" покатаю.
– Откуда же у тебя такие деньжищи, Алешенька?
– удивлялась Ксения, прижимаясь к его широкой теплой спине, и вскрикивала: - Ой, да куда ты меня везешь?
Он остановил мотоцикл, обернулся к ней и, обняв, долго целовал в губы.
– Ну и сладкая ты!
– говорил он.
– А ты еще слаще, - шептала она, - самый сладкий!
– Да ну? Вот не знал. Вместо сахара с чаем можно употреблять?
– С какао.
– Ишь ты, с какао! А ты небось этого самого какао и не пила.
– Нутк что ж, оно, говорят, вкусное. Ой, подожди, - Ксения уперлась ему в грудь ладонями и вгляделась в темноту, - куда ты меня в самом деле везешь?
– Домой, Ксюша, с маманей знакомить буду.
– Не надо, Алешенька. Нельзя, люди увидят...
– Вот и хорошо, пусть их видят.
В деревне, где жил Алексей, Ксения была один раз, в детстве. Она только и помнила, что стоят Сосенки возле леса, что есть там озеро, заросшее осокой, и в озере этом вода прозрачная и холодная, как в роднике. Она сидела тогда на берегу с отцом, а он рассказывал ей, что таких озер на земле немного, что в них собраны слезы праведников.
– И мои здесь будут слезы, батя?
– спросила она.
– И твои, - ответил отец.
И долго еще с тех пор казалось Ксении, что когда плачет она, то слезы ее текут в это озеро; одно лишь ей было непонятно: почему вода холодная, а слезы теплые?
Дом Алексея стоял на краю деревни, на берегу этого озера, слабо мерцающего под звездами.
Мать Алексея, маленькая узкоплечая старушка, стояла в дверях, улыбаясь, смотрела на Ксению, но лицо у нее было настороженное, тревожное.
– Мать, встречай, - крикнул Алексей, - это и есть Ксеня, невеста моя!
Ксения охнула, закрыла лицо руками.
– Ой, бабуся, как же ему не стыдно!
– А чего стыдного, - сказал он, - такую свадьбу отгрохаем! На весь район, нет, на всю область!
– Да ну тебя, - окончательно растерявшись, проговорила Ксения.
– Что ж ты с ней делаешь, бесстыдник!
– сказала мать.
– Гляди, пунцовая девка стала. Не смущайся, доченька.
Пили чай. Ксения скоро освоилась и чувствовала себя легко, просто. Ей все нравилось в доме Алексея: нравилось, что было здесь чисто, просторно, что в буфете позванивала посуда от голоса Алексея, что серый кот с черным пятном на спине мягко терся о ее ноги. Нравился коврик на стене с белыми, плывущими по озеру лебедями, нравился розовый абажур, от которого все было розовым: и занавески на окнах, и печка, и обои. Алексей положил перед Ксенией альбом с фотокарточками; она разглядывала их, удивлялась.