Грешный
Шрифт:
Вообще, как я понял, в дополнительной охране себя и своих товаров Гурсан не нуждался — вооружённых бойцов в караване хватало. А вот в чём он реально нуждался, так это в попутчике-собеседнике. Ранее незнакомом, от которого точно не ждёшь неприятностей и, что ещё важнее, с которым вскоре расстанешься и, скорее всего, никогда больше не увидишь.
Нормальная, в общем-то, ситуация. Примерно как в поезде, когда случайным попутчикам без тени сомнений выкладываешь такое, что своим даже на смертном одре не расскажешь…
Вот, собственно, из-за этого мастер Гурсан и принял меня в караван, да ещё привечал, как доверенное лицо, которому можно поведать семейные тайны и пожалиться на тяжёлую жизнь богатея-торговца…
До границы Зелёного королевства мы добирались неделю. И каждый раз, когда караван останавливался на ночёвку, торговец звал меня к ужину для беседы. О том, что я чужестранец, он догадался быстро, но его откровенности это ничуть не мешало. Скорее, наоборот. Каждые сутки пути на меня выливались целые водопады разнообразнейшей информации. Я впитывал их, как губка. А в ответ рассказывал хозяину каравана о жизни Восточного континента, о крахе Великой империи, о Ривии, о Пустограде и Драаране, о Драконьем урочище…
Многое, конечно, приходилось придумывать, но, похоже, Гурсан этого не замечал. Ему больше нравилось говорить, а не слушать. Для купца это выглядело достаточно странно, ведь для торговли всякая новая информация — своего рода инсайд, но его слабую заинтересованность в этом вопросе я списывал на подавленность, появившуюся у Гурсана после гибели и предательстве родичей, которую ему хотелось преодолеть через задушевные разговоры со случайным попутчиком…
О том, что мы наконец-то прибыли к границе Ларанты, я догадался сразу, как только дорога свернула за очередной курган и глазам открылась настоящая стена из деревьев. Частокол из вздымающейся метров на двадцать растительности обозначал ту черту, где кончалась степь, а вместе с ней государство Мольфран, и начинались лесные угодья, принадлежащие ларантийцам.
Дорога утекала под зелёные своды через довольно широкий (метров пятнадцать) проход, будто бы вырубленный в древесной стене неведомыми лесорубами. Ветви и листья густо смыкались над ним молодой порослью, словно пытались скорей зарастить нанесённую лесу рану.
Когда мы подъехали ближе, из-за обрамляющих проём древесных стволов вышли трое. Одетые одинаково — мягкие кожаные сапоги, оливкового цвета плащи, накинутые на головы капюшоны… Оружие только у всех было разное. Первый держал в руках меч, второй — копьё, третий держался сзади с коротким охотничьим луком и наложенной на тетиву стрелой.
Повозки остановились. Гурсан спрыгнул наземь и уверенным шагом направился к охраняющим проход ларантийцам. Шагов за десять до мечника он поднял вверх руки и раскрыл ладони, показывая, что в них ничего нет. Страж границы опустил клинок и прочертил на земле короткую линию. Переходить её хозяин каравана не стал. Затормозил за шаг до черты, вежливо поклонился и принялся говорить. Что именно, я не слышал, но догадаться было нетрудно. Стандартный набор заученных фраз, что мы, типа, простые торговцы, пришли сюда с миром, имеем разрешение на въезд, готовы пройти санитарный контроль, заполнить таможенную декларацию, заплатить пошлину и всё такое.
Внимательно выслушав купца-чужестранца, ларантиец с мечом кивнул, убрал клинок в ножны и махнул рукой себе за спину: мол, все формальности соблюдены, караван может двигаться в зону досмотра.
Когда повозки одна за другой втянулись в проход, я буквально всей кожей почувствовал, как из окружающей дорогу листвы в нас нацелились десятки луков и арбалетов. Ощущение, честно признаюсь, не из приятных. Лично я предпочёл бы, чтобы в нас целились магией. Магия мне привычнее, защититься от магии существенно легче.
Под смыкающимися над головами ветвями мы ехали минут двадцать, затем проход кончился и перед моими глазами предстала просторная залитая солнечным светом поляна. Практически целое поле посреди мрачной чащобы и непроходимых дебрей и зарослей.
На дальнем краю виднелись несколько домиков с красными черепичными крышами. Над самой высокой торчал длинный шпиль, увенчанный чем-то похожим на головную часть зенитной ракеты.
Вдоль проходящей через поле дороги располагался длинный дощатый помост. Почти как платформа для поездов позапрошлого века или же заменяющие тротуары мостки в деревнях и посёлках российского севера. У этой «платформы» мы и остановились. Из повозок никто не выскакивал. Все молча ждали, когда поступит команда.
Команда поступила минут через пять, когда со стороны домиков с красными крышами подъехали десятка два всадников. Часть их рассредоточилась вдоль нашей кавалькады, следя за тем, чтобы никто никуда не выпрыгивал и не пытался сбежать. Другая часть, меньшая, состоящая всего из пяти человек, взошла на помост. Все они так же, как стражники на границе, были одеты в одинаковые оливковые плащи с капюшонами. Кто под ними скрывался, женщины или мужчины, сходу определить было трудно. Ну, разве что по походке…
— Жрица, — пробормотал наш возничий, когда первый из поднявшихся на «платформу» откинул закрывающий лицо капюшон. — На артефакты сейчас начнут проверять…
Глава 5
По поводу открытого лица я, конечно, погорячился. Лицо у жрицы, несмотря на откинутый капюшон, оставалось закрытым. Эдакой половинчатой «балаклавой», натянутой на подбородок и нос, но оставляющей на виду глаза, брови и лоб… Лоб, правда, частично. Он, как и волосы, прятался под платком, завязанным сзади, как мусульманский тюрбан. Расцветка — бледно-сиреневая. Цвет «балаклавы» — серо-оливково-синий, как городской камуфляж у стражей правопорядка…
— Считается, что открывать им лица опасно, — шёпотом пояснил возничий. — Опасно для окружающих. Что, мол, от такой красоты мужчины сразу сойдут с ума и начнут убивать друг друга за право служить этой женщине.
Я мысленно хмыкнул, но спорить не стал. Во всяком обществе свои предрассудки. И чтобы их как-то поддерживать, власти придумывают разные небылицы. Вот как, к примеру, такие — об убивающей красоте здешних жриц…
Следом за жрицей капюшоны откинули сопровождающие. А потом и плащи с себя сняли. Двое из них оказались мужчинами, двое женщинами. Последние «балаклав» не носили, как и платков…