Грим
Шрифт:
Но что еще ей делать, думать, как существовать?
Она безумно любит и до глубины души ненавидит одного и того же человека.
*
«Так будет лучше», — подумал Малфой, глядя на свое отражение в зеркале. Серые глаза насмешливо сверкнули.
Какой раз за сегодняшний день он говорит это себе? Сотый? Тысячный?
Необходимо еще немного времени, — которого у него нет, — чтобы окончательно убедить себя в правильности выбора. Он уже смирился.
Почти.
Ему еще было больно. Не до безумия сильно, как после смерти Нарциссы. Нет. Эта боль была смешана с каплей обиды на свою судьбу.
Драко осталось жить полгода. И даже если представить себе невообразимое: Гермиона любит его — он не даст развиться этому чувству. Пусть боль от потери любимых еще долго не коснется ее.
Драко не будет больше рядом, и так будет лучше для Гермионы. Рядом с ним слишком опасно. Она отвоевала свое, не стоит впутывать ее в его войну.
А ведь ничего не было бы, если бы однажды Малфой не решил пропустить стаканчик вина в «Кабаньей голове».
Но тогда демон убил бы ее.
Малфой надел черную шелковую рубашку.
Тогда, если бы я не решил выяснить, как Гермиона изгнала из меня демона.
Но я бы не узнал про цыганку.
Застегнул последнюю верхнюю пуговицу.
Значит, не надо было брать ее с собой к Анабель.
Но она хотела знать правду. И она выяснила все про нее, я не смог отказать.
Поправил серебряные запонки на рукавах.
Тогда не надо было целовать ее, убегая от мракоборцев. Ты ведь мог найти другой способ, несмотря на их хваленый отражатель!
Но в тот момент я не смог ничего придумать. Или не хотел.
Надел пиджак смокинга и снова взглянул на себя в зеркало.
Не надо было влюбляться в нее, Драко.
На этот аргумент внутреннего голоса Малфою нечего было сказать.
Все происходило постепенно, неспешно. Гермиона не пыталась влюбить его в себя, казаться в его присутствии лучше, интереснее, незауряднее, чем есть на самом деле. С ним она была настоящей. Такую ее он никогда бы не узнал на общих уроках или собраниях старост.
Драко грустно усмехнулся и плеснул в стакан огневиски.
А ведь он едва не сошел с ума при мысли о том, что Гермиона могла погибнуть при взрыве. В тот миг и осознал, что любит ее. А потом Малфой трансгрессировал к Рэю и молил всех известных богов, чтобы она выжила. Он больше не хотел терять людей, которых любил.
Несколько дней назад Драко поверил, что Гермиона любит его. Короткий, словно блеск падающей звезды, миг счастья. Миг, когда ощущаешь себя цельным человеком.
Ее слова и чувства — всего лишь действием магии, древней, как чертов волшебный мир. Слава Мерлину, она не помнила той ночи, не знала, что Ящик Пандоры не подействовал на Грима и не догадывалась о его истинном лице.
Ведь узнай Гермиона, кто скрывается под капюшоном Грима, она возненавидит его. Драко не хотел этого. Пусть хоть какую-то часть его она не ненавидит.
Малфой любил ее.
И не сожалел об этом.
Драко взглянул на часы.
В этом году Отдел магического хозяйства решил организовать Новогодний прием не в здании Министерства, как в предыдущие девятнадцать лет, а на открытом воздухе. Место праздника, список гостей и приглашенных звезд и прочая информация держались в строжайшей секретности. Даже Кингсли Бруствер, Министр Магии, не был посвящен в детали предстоящей вечеринки. Он, как и остальные гости, получил именное приглашение, которое тридцать первого декабря с девяти до двенадцати вечера превращалось в портал.
Портал Драко должен был дезактивироваться через полтора часа. Этого времени хватит, чтобы министерские чиновники заметили молодого Малфоя и намекнули, что весьма поощряют крупные денежные вложения в благотворительные фонды для помощи пострадавшим в войне.
Драко глубоко вздохнул: предчувствие беды не оставляло его. Он сжал в руке вспыхнувшее ровным голубым свечением приглашение, почувствовал, как острый край бумаги режет ладонь — золотые буквы имени Драко Малфоя окропило кровью — и стены комнаты исчезли. Из темноты вырастали очертания высокой серебряной арки, монументально возвышающейся посреди бескрайнего белого поля.
Пространство перестало вращаться, и Драко, наконец, обрел землю под ногами. Поморщившись, выбросил приглашение. Оно упало ненужной испачканной кровью бумажкой в снег. Мрачное предчувствие усилилось.
«Не ходи, Драко», — отчаянно прошептал ветер.
Но поздно — Малфой вошел в арку.
Тишина полей сменилась на громкую музыку и шум людских голосов, зимний пронизывающий ветер — на обволакивающее тепло помещения, ночь — на игру мелькающих разноцветных огней. Лишь потолок остался далеким звездным небом.
На сцене, сотканной из серебристой туманной дымки, играла знаменитая группа «Ведуньи». Скандально известные эпатажными выходками и разгульными вечеринками исполнители были в черных строгих смокингах, как того требовал этикет, и в кедах — плевок в сторону всех приличий. Своеобразная дань молодости, независимости и бескомпромиссности. Ребята исполняли хиты из свого нового альбома «Stranger». Слова песен смущали некоторых пожилых и консервативных гостей, не привыкших, что мысли обо все сторонах жизни человека выражались так откровенно. Любовь, политика, нация — «Ведуньи» не боялись поднимать острые запретные темы, за что были проклинаемы некоторыми политиками и общественными организациями, зато горячо любимы молодежью.
На танцполе, выполненном в виде огромного озера, было негде яблоку упасть. Вода, подчиняясь ритму музыки, вздымалась волнами, приподнимая на гребнях танцующих, либо закрывая влюбленные парочки струящейся полупрозрачной завесой. Заиграла медленная музыка — и поверхность озера превратилась в черное сверкающее зеркало, отражающее блеск софитов и драгоценных украшений присутствующих дам. Возле танцпола, благодушно смеясь, стоял Министр Магии в окружении именитых мракоборцев и высших чинов министерства. Кингсли предложил руку миссис Бруствер и с удовольствием повел ее танцевать. Несколько почтенных министров последовали его примеру, а часть направилась в бар, пропустить стаканчик, а то и другой, за успех и процветание магической Великобритании в будущем году.