ГУЛАГ
Шрифт:
Из неопубликованных записок Зинаиды Усовой, арестованной «за мужа» в 1938 году, хорошо видно, как заключенные приходили к такому выводу. Сначала Усова попала в Темлаг, где сидели многие жены партийных руководителей и военачальников. Режим в Темлаге был относительно мягким, работа — посильной, и женщины трудились с энтузиазмом. В большинстве своем они по-прежнему верили в советскую власть и считали свой арест частью некой огромной ошибки; кроме того, они надеялись хорошей работой заслужить досрочное освобождение. Сама Усова
«спать ложилась и вставала с мыслями о работе, придумывала свои рисунки. Один из них даже был принят в производство».
Позднее, однако, Усову и некоторых других «жен врагов народа» перевели в Талажский лагерь, где содержались и уголовницы. Работать пришлось на мебельной фабрике. Нормы выработки были очень жесткие. Система принуждения, пишет Усова, «делала людей рабами с рабской психологией». Полную 700-граммовую пайку хлеба давали только тем, кто выполнял норму полностью. Нетрудоспособные получали всего 300 граммов, которых едва хватало, чтобы не умереть с голоду.
Со своей стороны, заключенные в этом лагере как могли старались «обмануть начальство, увильнуть от работы». Женщины из Темлага со своим трудовым энтузиазмом в эту линию поведения не вписывались.
«С точки зрения талажских старожилов мы были или дурочками, или чем-то вроде штрейкбрехеров. Нас сразу невзлюбили» [1218] .
Вскоре, однако, новоприбывшие переняли у старожилов технику «увиливания от работы». Так система творила туфту (а не туфта систему).
1218
Усова, неопубликованные записки.
Порой заключенные изобретали оригинальные разновидности туфты. Одна полька, работавшая на колымской рыбоконсервной фабрике, отметила, что завышенные нормы можно было выполнять только за счет обмана. Стахановцами становились просто-напросто «самые хитрые обманщики», которые скрытно от начальства не докладывали в каждую банку сельди [1219] . Валерий Фрид получил «первый урок туфты» на строительстве лагерной бани. Ему объяснили, что, шпаклюя мхом щели между бревнами, можно
1219
Karta, Kazimierz Zamorski Collection, Teczka 1, File 6107 (Halina Storozuk).
«только слегка заткнуть щель, а излишек ровненько обрубить… Так я и стал делать, отгоняя от себя мысль: а что, если в этой бане… придется мыться самому, да еще зимой? Ведь мох подсохнет, и холодным ветром его выдует к чертям» [1220] .
Евгения Гинзбург рассказала в мемуарах, как, работая на лесоповале с напарницей Галей, научилась выполнять невыполнимую норму. Заметив, что одна заключенная, которая работала «без напарницы, пилой-одноручкой», раз за разом выполняет норму, они спросили ее, как ей это удается.
1220
Фрид, с. 134–136.
«Припертая нами к стене, она, быстренько озираясь, нет ли поблизости конвоя, объяснила нам технику дела:
— Кругом-то ведь штабеля. Ну, старые штабеля, напиленные прежними этапами. Полно ведь их тут и никто не считал, сколько…
— Ну и что же? Ведь сразу видно, что это старые, а не свежеспиленные…
— А что их, собственно, отличает? Только то, что срезы у них потемневшие. А если от каждого бревна отпилить маленький ломтик, то срез будет самый что ни на есть свеженький. А потом — переложить штабель на это же место, только комляками в другую сторону… Вот и норма…
Эта операция получила у нас в дальнейшем название „освежить бутерброды“. Она дала нам передышку… Добавлю, что совесть нас нисколько не мучила» [1221] .
1221
Е. Гинзбург, т. 1, с. 278–279.
Томас Сговио, который тоже работал на Колыме на лесоповале, попал в бригаду, некоторое время не делавшую ровно ничего:
«За все эти январские дни мы с напарником Левиным, как и остальные в нашей бригаде, не свалили ни единого дерева. В лесу было много штабелей бревен. Мы выбирали один или два, счищали снег и садились у костра. Даже можно было не счищать, потому что ни разу за первый месяц ни бригадир, ни десятник не пришли проверить нашу выработку» [1222] .
1222
Sgovio, с. 167–175.
Другие, для того чтобы справляться с непосильными требованиями, использовали личные отношения и связи. Один заключенный Каргопольлага заплатил другому, более опытному, куском сала, чтобы тот научил его валить лес. В результате он стал выполнять норму и даже мог отдохнуть час-полтора в конце смены [1223] . Другой лагерник, работавший на колымском золотом прииске, «по блату» получил относительно легкую работу — катить и опрокидывать вагонетку с песком [1224] .
1223
С. Фомченко, «Первые десять», в кн. «Уроки гнева и любви», с. 225.
1224
П. Галицкий, «Этого забыть нельзя», в кн. «Уроки гнева и любви», с. 83–88.
Но чаще туфта организовывалась на уровне бригады. Бригадир, в частности, имел возможность менять на бумаге выработку отдельных заключенных. Один бывший зэк пишет, что добрый бригадир раз за разом писал ему 60 процентов нормы, хотя вырабатывал он меньше [1225] . Другой вспоминает, как бригадир добился от начальства уменьшения нормы и этим спас жизнь многих рабочих, которые до этого «мерли как мухи» [1226] . С другой стороны, Юрий Зорин, который сам был в лагере бригадиром, сказал мне, что бригадиру надо было брать и давать взятки — иначе не прожить.
1225
Самсонов, «Жизнь продолжается», с. 70–71.
1226
Максимович, с. 91—100.
«Там свои, уголовные законы, которые, может быть, не всем понятны, кто живет за зоной».
Леонид Трус вспоминал, что в Норильске бригадир отдавал львиную долю общего денежного заработка физически крепким и инициативным работникам, которые «знают, где что есть». Кое-что доставалось середнякам, а слабым, от которых бригадир хотел избавиться, он вообще ничего не платил. На «выработку» зэка влияли взятки и клановые связи.
С точки зрения зэка лучшими бригадами были те, где туфта достигала грандиозных масштабов. Работая в карьере на Северном Урале в конце 40-х, Леонид Финкельштейн попал в бригаду, бригадир которой выработал изощренную систему обмана. Утром рабочие спускались в карьер. Конвоиры оставались наверху и там весь день грелись у костров. Бригадир Иван поступал вот как: