Гвардеец
Шрифт:
Когда он вышел из душа – бриться, в отличие от коммивояжера не стал, – попутчик уже устроился на ложе релаксатора, а пульт в изголовье второй койки вовсю перемигивался огоньками. Голубая крышка была открыта, и на выдвинувшемся из пульта крошечном столике стоял стакан с прозрачной жидкостью и лежала пилюля. Стакан коммивояжера уже был пуст, через мгновение он растаял в воздухе, а столик убрался в недра пульта.
Тут же интерком сообщил господам пассажирам, что до начала прыжка осталось семь минут.
– Рисковый вы человек, – сказал попутчик. – Тут при опоздании можно крупно погореть.
– «Росомахи» никогда и никуда не опаздывают, – хвастанул Осетр, приглаживая волосы.
– Ну-ну, – отозвался дядька. – Похвальная привычка. В особенности для коммивояжера, если он…
Последние два слова он произнес уже заплетающим языком, и Осетр так и не узнал, что именно «если он».
Пора было глотать пилюлю, опустошать стакан и укладываться, что он и проделал. А когда начал проваливаться в набегающую тьму, еще раз вспомнил Яну. Но подумать про будущую встречу уже не успел.
Глава третья
С мыслью о ней он проснулся. С мыслью о будущей встрече и со зверским чувством голода. Об этой стороне воздействия релаксатора на человеческий организм знали все – и те, кому случилось путешествовать по Галактике, и те, кому пережить такое путешествие не доведется никогда.
И потому через полчаса всех пассажиров ждал плотный завтрак – даже тех, кому через два часа покидать борт «Дорадо» и высаживаться на «планету дальнейшего пребывания».
Попутчик уже встал – сквозь перепонку, прикрывающую вход в душевую, доносилась «Песенка шута» из последней экранизации «Ивана Васильевича».
По ногам бегали мурашки. Осетр потянулся, не вылезая из релаксатора, сделал упражнение «велосипед», хорошо разгоняющее кровь после сна. Оттолкнулся руками от лежака и выпрыгнул на пол. Как пантера… Нет, как «росомаха»!
Два часа полета до «дыры», пересадка на местный шаттл тех, кто в эту дыру стремился, еще два часа в обычном пространстве – и новый прыжок, на этот раз уже к Дивноморью. Скука-с, дамы и господа!
Одна радость – за завтраком он встретится с Яной, и этой радости даже мегера не сможет помешать.
Чпокнула перепонка, и в каюте появился попутчик. Как и совсем недавно (недавно ли?), он был розовощек и благоухающ. Не слишком густые волосы его были аккуратно причесаны. Вот ведь дядька! Следит за внешним видом вовсе не потому, что того требует устав внутренней службы.
– С добрым утром, молодой человек!
– Здравия желаю, Сергей Петрович! – отозвался Осетр. И отправился в душевую, к новым мыслям о Яне.
Когда он вернулся, попутчик, уже одетый в черный костюм-тройку, белую рубашку и с пижонским галстуком-бабочкой, стоял перед зеркалом. Левый карман его пиджака украшал белоснежный платочек.
Да, еще как следит дядька за своим внешним видом! Впрочем, подобным старым пердунам ничего другого и не остается. Девушки их не любят, а бабушки им самим не интересны…
– Я двигаюсь в кают-компанию, – объявил попутчик, отходя от зеркала. – Есть хочется – спасу нет.
– Послерелаксационный синдром, – попытался объяснить Осетр, но дядьки уже и след простыл.
Только чпокнула перепонка люка.
– Вниманию господ пассажиров, – объявил интерком. – Приглашаем вас на завтрак. Кают-компании откроются через десять минут.
Времени было вагон и маленькая тележка. Десять минут!.. Для того, кто едва ли не каждый день выполняет команду «Казарма, сорок пять секунд – подъем!», десять минут – это сродни вечности.
Когда Осетр подошел с дверям в кают-компанию, толпа оголодавших пассажиров только-только начала втягиваться внутрь.
Попутчик помахал Осетру рукой с дальнего края кают-компании, но молодой человек сделал вид, что не заметил приглашающего жеста.
Стол, за которым он сидел в последний раз с Яной и мегерой Аней, был еще свободен – дамы задерживались. Правда, стоило Осетру сесть, как к нему приблизился некто патлатый и небритый в куртке без застежек:
– У вас свободно?
– Простите, занято! – отрезал Осетр. – Сейчас за этот стол сядут.
Патлатый немедленно убрался. Честно говоря, Осетр сказал бы такому «Занято», даже если бы не ждал Яну с мегерой. Не любил он подобных типов. У тех, у кого не причесаны волосы и не застегнута одежда, обычно и в мыслях бардак, а ни один «росомаха» бардака не терпит. На том стояла, стоит и будет стоять любая боеспособная армия. Правда, патлатый мог оказаться каким-нибудь художником, а у них бардак в волосах вовсе не тождественен бардаку в мыслях, наоборот…
Тут в кают-компании появилась Яна, и Осетр тут же забыл о патлатых художниках.
«Яна… – прошептал он мысленно. – Яна! Яночка!»
Удивительное дело, совсем немного времени прошло с момента их расставания, а сейчас Осетру казалось, будто минуло сто лет. Ладно, пусть не календарных, а световых, и пусть не сто… а сколько там?.. но ведь минуло же!
Он встал, резко дернул головой в приветствии, отставил стул для мегеры (она взглянула на него гораздо благосклоннее, чем при знакомстве), потом для Яны.
– Вы очень любезны, офицер!
– А их, наверное, учат любезности, – сказала Яна.
Судя по тону, она была не в духе. Возможно, поспорила с нянькой, насколько приличной девушке допустимо опаздывать к завтраку после релаксационного сна. А может, ей уже наскучила компания нового знакомого. Кто их, этих великородных барышень, знает!
– «Росомах» несомненно учат этике светского общения, – сказал Осетр, поскольку не знал, с чего начать разговор. – Хотя в повседневной жизни мы подчиняемся требованиям устава.